А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Даже по ункерлантским меркам посол был резок до грубости.
— Будьте любезны сообщить конунгу Свеммелю, что мы будем защищать свои границы, — промолвил Хадджадж, вставая, и уже в дверях выпустил прощальную стрелу: — Свои законные границы.
Ансовальд демонстративно зевнул. Законность его не трогала ни в малейшей степени. «И его отца, — мстительно подумал Хадджадж, — тоже».
Выбравшись на улицу, Хадджадж едва не содрал с себя рубаху прямо на крыльце ункерлантского посольства. Ничего для себя нового пропотевшие столбы-часовые не открыли бы, а на душе бы стало полегче. Не без сожаления старик одернул себя, чтобы потом на обратной дороге во дворец мрачно наблюдать, как темнеет от пота светлый хлопок.
Во дворце, чьи толстые сырцовые стены не без успеха боролись с жарою, Хадджадж все же снял рубаху и вздохнул облегченно.
Царские стражники сочувственно ухмыльнулись.
— Выбрались из савана, ваше превосходительство? — сверкнул белыми зубами один.
— Именно. — Хадджадж смял рубаху в комок и запихнул в чемоданчик. Ветерок нежно огладил кожу.
— Может ли его величество принять меня? — поинтересовался он у ближайшего дворцового слуги. — Я только что вернулся с аудиенции у Ансовальда Ункерлантского.
Ни словом, ни жестом министр иностранных дел Зувейзы не выдал, что встреча прошла не вполне успешно. Это касалось только его сюзерена.
— Безусловно, ваше превосходительство, — ответил слуга. — Царь ожидает вашего возвращения.
Своего министра Шазли принял в кабинете рядом с тронным залом. Хадджадж низко склонился перед владыкой пустынной страны — который, сними с него золотой венец, мог бы оказаться кем угодно: без одежды трудно определить общественное положение собеседника.
Царь Шазли был невысоким, склонным к полноте человеком вполовину моложе Хадджаджа — недавно ему перевалило за тридцать. Отец его отвоевал Зувейзе свободу; отвоевал — потому что за несколько поколений до того армия Ункерланта прорвалась сквозь пустыню к Бише и страна надолго очутилась в мускулистых объятьях более сильного соседа.
Служанка принесла кувшин вина, чайник и поднос благоухающих корицей медовых пряников. Она была мила; Хадджадж восхищался ею, как одной из украшавших кабинет изящных фигурок слоновой кости, но и вожделения она пробуждала в нем не больше. Нагота, привычная для зувейзин, не распаляла их.
Выпивая с королем под неторопливую беседу, Хадджадж несколько расслабился; назойливое чувство тревоги, преследовавшее его после встречи с ункерлантским послом, отступило немного.
— Так сильно ли Ансовальд торопил тебя сегодня? — поинтересовался наконец Шазли. — Эффективность! — Царь закатил глаза, демонстрируя, что думает об этом словечке, или, верней, об ункерлантском его применении.
— Ваше величество — хуже еще не бывало! — с чувством признался Хадджадж. — Никогда. Он отверг ваш протест с ходу. И больше того — он осмелился на то, чего не делал еще ни один ункерлантец: он усомнился в законности Блуденцкого договора.
Царь зашипел песчаной гадюкой.
— До такой наглости Ункерлант еще не доходил, верно, — согласился он. — Дурной знак.
— На мой взгляд — очень дурной, — признал Хадджадж. — До сих пор нам в отношениях с ункерлантцами везло. Они потерпели страшный разгром в Шестилетней войне и, словно этого им показалось недостаточно, затеяли усобицу. Только поэтому ваш отец — славна будь память его! — смог напомнить им, что мы не забыли, как жить свободными. Ну а после они долго расхлебывали кашу, которую сами и заварили.
— И сверх всего сказанного — они ввязались в бессмысленную войну с Дьёндьёшем, — добавил Шазли. — Действуй конунг Свеммель вполовину так эффективно, как думает, он поступал бы вдвое эффективней, чем на деле.
— Именно так, ваше величество. Отлично сказано. — Хадджадж с улыбкой отхлебнул вина. — Правда, экрекек Арпад тоже воспользовался гражданской войной в Ункерланте, чтобы расширить свои владения за счет Свеммеля…
— И последние годы Свеммель пытается ему отомстить, — закончил Шазли, прищурившись, отчего вид у него сделался хитроватый. — Я, конечно, ценю отмщение не меньше, чем любой другой, — какой бы иначе из меня был зувейзин? Но тот, кто не взвешивает затраты против прибытка, — глупец.
— С точки зрения конунга Свеммеля, Дьёндьёш — не единственная держава, которой Ункерлант должен отомстить, — напомнил Хадджадж. — Полагаю, это отчасти объясняет дерзость Ансовальда. — Он собрался было отпить еще вина, но замер, не донеся кубок до рта. — Надо будет настроить мой хрустальный шар на ауру дьёндьёшского посла. Нет. Я навещу Хорти лично.
— К чему бы? — спросил царь.
— К тому, ваше величество, что, если Ункерлант попытается достичь перемирия на дальнем западе — или если конунг Свеммель уже заключил такое перемирие, мы будем следующими на очереди, — ответил его министр. — Не думаю, чтобы даже у Свеммеля хватило глупости ввязаться в две войны разом. Но если он оставит прежнюю…
Глаза Шазли широко распахнулись.
— А Хорти признается в этом?
— Не вижу причин, почему бы нет, — промолвил Хадджадж. — По самой природе вещей Зувейза и Дьёндьёш едва ли могут быть врагами. Слишком далеко мы друг от друга; все, что есть у нас общего, — это граница с Ункерлантом. — Он вытащил из своего чемоданчика изрядно помятую рубаху и с мученическим вздохом напялил ее снова. — С разрешения вашего величества — я должен откланяться. Время не ждет.
Скарню зашел за дерево, чтобы облегчиться. Поскольку дерево росло в нескольких милях от границы, молодой маркиз утешил себя мыслью, что, поливая альгарвейскую землю, тем самым он выражает свое отношение к врагам Валмиеры. Однако если бы его полку удалось забраться на вражескую территорию глубже и совершить больше, у Скарню было бы легче на душе.
Застегнув гульфик, маркиз присоединился к своей роте. Благородная кровь делала его офицером. До начала мобилизации Скарню полагал, что та же кровь превращала его в командира. Раздавать приказы он, безусловно, научился, хотя и не с таким восторгом, как его сестра Краста. Однако в армии маркиз быстро усвоил разницу между теми приказами, что отдают лакеям, и теми, что отдают солдатам: первые требовали всего лишь повиновения, в то время как вторые еще и обязаны были иметь хоть какой-то смысл.
— Куда теперь, капитан? — спросил Рауну, старший сержант роты — старший настолько, что в золотых его волосах проблескивало изрядно серебра, настолько, что сражался безусым юнцом еще в Шестилетнюю войну. Но отец Рауну промышлял торговлей колбасами, так что сын его едва ли мог надеяться перерасти нынешний свой чин. Если сержант и бы возмущен такой несправедливостью, то скрывал это отменно.
— Вперед. — Почесав в затылке, Скарню ткнул пальцем на закат. — До опушки. Если в здешних лесах прячутся еще альгарвейцы, надо их выкурить.
Маркиз почесался снова. Зудело все и непрерывно. Он уже начинал подумывать, что завшивел — от одной мысли мурашки бежали по коже, но в военное время с солдатами и не такое случается.
Поразмыслив, Рауну кивнул.
— Да, лучше, пожалуй, и не придумать.
Идею Скарню он воплотил в реальность обдуманно и осторожно — направив вперед и по флангам разведчиков, покуда остальная рота, разделившись повзводно, наступала тремя разными охотничьими тропами.
Скарню быстро осознал, что и ротой, в сущности, командует не он, а Рауну. Сержант знал солдатское ремесло, в то время как присутствие Скарню, несомненно, украшавшее строй на параде, едва ли требовалось. Маркизу такое положение дел казалось поначалу унизительным и оскорбляющим как его дворянскую честь, так и приличия.
— А вы, вашбродь, не тревожьтесь попусту, — сказал ему Рауну, когда Скарню завел об этом речь. — Офицеры-дворянчики — они трех сортов бывают. Одни ничего не знают, но и сержанту под руку не лезут. От таких вреда нет. Другие ничего не знают, а командовать рвутся. — Ветерана передернуло. — От таких беда одна. А третьи ничего не знают, но хотят учиться. Из таких со временем выходят славные солдаты.
Столь грубой оценки своего сословия Скарню не слышал в жизни. Никто из домашних лакеев не осмелился бы беседовать с ним в подобном тоне. Но Рауну служил не маркизу Скарню, а королю Ганибу, и относиться к нему, как к дворецкому или повару, дворянин — тоже служивший королю — не мог. Новоиспеченный капитан всеми силами старался войти в третью категорию офицеров и надеялся, что небезуспешно, однако спросить о своих успехах у сержанта не осмеливался.
Держа жезл наизготовку, он брел по тенистой тропе. Альгарвейцы сдали пограничную полосу почти без боя, отступив перед надвигающейся армией Валмиеры до самой линии крепостей, которую возвели в двух десятках миль в глубине своей территории. Командовавший валмиерцами герцог Клайпеда был в восторге и даже издал приказ по армии, начинавшийся словами: «Разбитый соединенными силами враг бесславно бежит, преследуемый нашим триумфальным наступлением. Скоро он должен будет дать сражение на наших условиях или же отдать свою землю на милость победителя».
Скарню герцогская риторика казалась вполне уместной, покуда капитан не поразмыслил над нею немного. Если альгарвейцы бегут столь позорным образом, то почему блистательный герцог Клайпеда не преследует их чуть-чуть активней? Пробелы своего военного образования Скарню ощущал весьма остро, но надеялся, что к блистательному герцогу этот позор не относится.
Огненный луч пробил ствол вяза в локте над головой Скарню. Хлестнул горячий, отдающий распаренными опилками пар. При всех пробелах своего военного образования Скарню прекрасно знал, что надо делать, когда в тебя стреляют: рухнуть плашмя и быстро отползти в кусты рядом с тропой. Если альгарвеец тебя не видит, то и подпалить не может.
Рухнул наземь — с криком боли — еще один валмиерец.
— Окружай его! — крикнул Скарню из своего укрытия и, согнувшись в три погибели, метнулся вперед, чтобы укрыться за стволом мачтовой сосны.
В дерево врезался еще один луч. Клейкая живица пахла резко и сильно. Скарню порадовался про себя, что дожди в здешних местах часты: в более сухом климате мог бы заняться лесной пожар. Капитан выглянул из-за кривого бугристого корня и, завидев в кустах песочного цвета пятнышко, вдавил палец в ямку на жезле.
Листья, которых коснулся луч, побурели и пожухли вмиг, словно в этот уголок мира пришла до срока зима. Скрывавшийся в кустарнике альгарвейский солдат вскрикнул нечеловечески на своем мерзком щебечущем наречии. Другой валмиерец пальнул в его сторону, и крик оборвался.
— Вперед, ребята! — гаркнул Скарню. — За мной! За короля Ганибу, к победе!
— Ганибу! — нестройным хором отозвались солдаты.
На скрывающихся в лесу альгарвейцев никто, впрочем, бросаться не пытался. Лобовые атаки хороши в дешевых романах, но в настоящей войне они обычно кончаются кровавой баней. Валмиерцы перебегали от дерева к дереву, от куста до валуна, прикрывая друг друга огнем, покуда наступали их товарищи.
Несколько солдат отступили, раненые, в тыл — одного пришлось тащить. Один или двое рухнули, чтобы больше не подняться. Но остальные гнали уступавших числом альгарвейцев перед собой. Раз, судя по крикам — нет, воплям, — дело дошло до рукопашной, когда в ход шли поясные ножи и жезлами орудовали, точно дубинками, но ненадолго. Вскоре над лесом зазвучали победные кличи валмиерцев.
Скарню не отставал от простых бойцов. Вражеские песочные мундиры больше занимали его внимание, чем окружающий пейзаж, поэтому капитан изрядно удивился, когда выбрел к опушке леса. На миг он замер, ослепленный бьющим в лицо предвечерним солнцем. Впереди лежали золотящиеся поля ячменя и овса, а за ними — альгарвейская деревня. Приземистые домики выглядели бы еще живописней, если бы Скарню не различал, как мечутся среди них солдаты.
Враги тоже заметили его. Один альгарвеец выпалил по врагу из жезла, но луч прошел мимо. Скарню с проклятиями нырнул обратно в лес и прошел немного вдоль опушки, прежде чем высунуться на открытое место снова — на сей раз предусмотрительно скрывшись за нависающей веткой.
Словно по волшебству, рядом материализовался сержант Рауну.
— Без изрядной толпы я бы на это поле не сунулся, — заметил он невыразительным тоном. — Правду сказать, я бы и в большой толпе не сунулся на это поле, но так хотя бы кто-то сможет пройти его до края.
— Я, — сухо отмолвил Скарню, — и не планировал брать эту деревушку штурмом.
— Слава за это силам преисподним и горним, — пробурчал Рауну.
Маркиз не имел понятия, предназначались слова сержанта для его ушей или нет, а потому сделал вид, что ничего не слышит. Он вытащил из кармана карту.
— Это, надо полагать, деревня Бонорва, — проговорил он. — За лесом на той стороне должна находиться основная линия альгарвейских укреплений.
— Дело говорите, вашбродь, — кивнул Рауну. — Крепости эти как раз настолько от границы отнесены, чтобы с нашей стороны ядро было не дометнуть.
Скарню задумчиво присвистнул — такая мысль ему в голову не приходила. Может, Рауну и был сыном колбасника, но дураком он не родился. Многие дворяне Валмиеры считали простолюдинов недалекими: маркиз вспомнил свою сестру и хмыкнул про себя. Сам он не был свободен от подобных предрассудков, но не позволял им затмевать свой разум.
— Для атаки на укрепления нам придется сосредоточить здесь все силы, — заметил он. — По сравнению с этим взять Бонорву будет все равно что прогуляться по Двуречному парку.
— Крови прольется немало, — согласился Рауну. — Знать бы, сколько из тех ребят, что пойдут в атаку на крепости, выйдет с той стороны линии.
— Сколько бы их ни оказалось, они смогут сорвать с Альгарве панцирь, словно с толстого омара, — предрек Скарню.
— Тут я, вашбродь, не советчик, — смешался Рауну. — Мы все больше хлебом да колбасой, да огородом… Но пока кожуру не проколешь — ее не снять. Это вам скажет всякий, кто воевал в Шестилетнюю.
Все генералы Валмиеры — да и любой другой державы — были ветеранами прошлой войны. Но Скарню раздумывал не о других державах, а о собственной.
— Вот почему мы не нажали сильней! — воскликнул он в озарении. — Командующие боятся потерь!
— Командиры, что не боятся терять солдат, долго не прокомандуют, — отозвался Рауну. — Есть предел, за который люди не пойдут. В Елгаве случались мятежи в войсках в той войне. Войска Ункерланта на альгарвейском фронте взбунтовались, чтобы потом устроить междоусобицу — по мне, так глупость несусветная. А в конце концов взбунтовались и альгарвейцы. Потому мы и победили в тот раз.
Для Скарню Шестилетняя война была историей. Для Рауну — историей его жизни.
— Чтоб им и теперь взбунтоваться, — пробормотал капитан. — Не хотели воевать — не надо было с помпой входить в Бари.
— Пожалуй, что и так, вашбродь. — Рауну вздохнул, потом фыркнул. — Я в душе старый солдат и прямо скажу: я бы лучше в казарме пиво хлестал, чем ползать по здешним силами забытым лесам.
— Винить тебя не могу, но раз король и его министры приказывают — мы повинуемся, — ответил Скарню, и сержант молча кивнул.
Капитан отполз поглубже в лес, там набросал письмо, где описал положение роты, и вызвал вестового.
— Отнесешь в штаб, — приказал Скарню, отдавая письмо. — Если там соберутся выслать нам подкрепление — поспеши назад, сообщить об этом мне. Тогда будет ясно, готовить нам наступление или окапываться и удерживать позиции.
— Так точно, сударь! Как скажете! — Вестовой умчался.
— Наступать нам или окапываться — это еще и альгарвейцы решить могут, вашбродь, — заметил Рауну, указывая на закат.
— Ммм… верно, — неохотно признал Скарню. — Вот еще почему я бы предпочел атаковать: чтобы навязать противнику нашу волю.
Рауну хмыкнул.
— У альгарвейцев воля тоже сильная. Странно еще, что они нам свою навязать не пытались.
— Они осаждены с четырех сторон, — ответил Скарню. — Очень скоро где-нибудь найдется слабина.
Рауну хмыкнул снова.
Пару минут спустя вернулся вестовой с приказом для роты Скарню: закрепиться на позиции. Капитан подчинился, как велела присяга. А уж что он при этом бормотал себе под нос — никого не касалось.
В вышине завопил дракон. Ванаи запрокинула голову, пытаясь различить в вышине крошечную точку, и наконец ей это удалось. Дракон летел на восток, а значит, принадлежал фортвежской армии, а не альгарвейской. Ванаи помахала ему рукой, хотя летчик, конечно, не мог ее увидеть.
Бривибас обогнал ее на несколько шагов, прежде чем заметил, что внучки нет рядом.
— Работа ждать не будет! — бросил он через плечо, в раздражении невольно и для самого себя незаметно переходя с каунианского на фортвежский.
— Простите, дедушка, — отвечала Ванаи на родном наречии.
Случись ей вот так оговориться, дед окоротил бы ее куда как суровей. Старик был уверен в собственном неотъемлемом каунианстве, что мог временами невзначай переступать его границы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81