А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если конунга Свеммеля и можно тронуть чем-либо, то не пустой любезностью. Посол взялся за дело по-иному.
— Ваше величество, то же можно сказать и о нас, зувейзинах. Если нет, то почему мы столько раз восставали против Ункерланта, даже без надежды на победу?
Он пристально вглядывался в лицо Свеммеля. Глаза конунга расширились слегка, потом сощурились. Ледок растаял. Холодный каменный глянец зрачков остался, но Хадджадж, верно, тронул какую-то струнку в душе владыки, ибо тот ответил:
— Да, вы упрямый народ, — тоном, каким с неохотой отпускают комплимент. Он ткнул пальцем в сторону посла: — Упрямый и все же разбитый. Иначе ты не стоял бы перед нами.
— Мы потерпели поражение, — признал министр иностранных дел Зувейзы то, чего никак не мог отрицать. — Мы потерпели поражение достаточно суровое, чтобы отдать часть того, что вы требуете от нас. Но не настолько, чтобы отдать все.
— Обойтись ли нам с самозванцем Шазли, как мы обошлись с узурпатором Киотом? — спросил Свеммель.
— Повелители Зувейзы умеют умирать, — ответил Хадджадж как мог спокойно и вновь с той прямотою, какой не мог ожидать конунг от своих подданных. — Ункерлант преподал им не один урок в этом мастерстве.
Забан обернул к послу молочно-белую физиономию. Нет, никто в Котбусе не осмеливался так разговаривать с конунгом Свеммелем. Старик повелительно взмахнул рукой. Ункерлантский толмач перевел все точно — Хадджадж достаточно владел вражеским языком, чтобы быть уверенным в этом. Он ждал ответа. Возможно, ункерлантский конунг захочет выяснить, как умеет умирать сам Хадджадж. Это нарушило бы все принципы дипломатии, но конунг Свеммель сам себе закон.
Свеммель нахохлился на краешке высокого трона, словно беркут, готовый сорваться с руки сокольничего.
— Поторгуемся, — проклекотал он.
Хадджадж смог вздохнуть снова и постарался, чтобы конунг Ункерланта не заметил его облегчения.
Краста была в ярости. Она часто бывала в ярости, однако, как правило, мишенями для ее гнева служили знакомые ей люди, а не целые державы. Сейчас бешенство ее имело своей причиной Валмиеру как таковую.
— Ты посмотри на это, Бауска! — Она ткнула горничной под нос свежую газету: — Ты только посмотри!!!
— Вижу, сударыня, — ответила служанка настолько хладнокровно, что даже Краста не нашла бы повода придраться.
Но маркиза не нуждалась в поводах.
— Ункерлант выиграл очередную войну! — прорычала она. — Какие-то варвары с запада одерживают две победы кряду, сначала против Фортвега, потом против этой… как ее… Зувейзы — одни силы ведают, где это! Ункерлант! Две войны! А Валмиера победила хоть в одной? Бауска, отвечай!
— Нет, сударыня, — ответила служанка и добавила неосмотрительно: — Но Ункерланту не приходится сражаться с альгарвейцами.
Краста тряхнула головой. Золотистый локон выскочил из-под заколок, которыми Бауска увенчала ее прическу поутру, и скользнул по губе, словно у маркизы внезапно выросли усики. Краста фыркнула и отмахнулась от непокорной прядки.
— Альгарвейцы такие же варвары, — проговорила она, фыркнув по-иному. — Им бы следовало сидеть по своим лесам и не тревожить цивилизованных людей.
Последнее в устах маркизы следовало понимать как «потомков древних кауниан» — дальше этого ее понятие цивилизованности не простиралось.
— Без сомнения, сударыня, — отозвалась Бауска. Одна непрошеная реплика сошла ей с рук, и служанка отпустила вторую: — Конечно, они варвары, но воевать умеют ужасно здорово.
— Мы громили их и прежде, — отмахнулась Краста. — В Шестилетнюю войну они ведь нас не победили? Конечно, нет. Шестилетнюю выиграла Валмиера. Ну, Елгава нам помогла немного, но победили-то мы! — Елгаванцы тоже были потомками кауниан; их существование Краста могла признать. Сибиане? Лагоанцы? Ункерлантцы? Они сражались с валмиерскими солдатами бок о бок. С точки зрения Красты, вся эта мелкота могла вовсе не ввязываться в войну. Как бы при этом шли дела на фронтах, маркиза не задумывалась.
— Дай, силы горние, чтобы мы и в этой войне победили, сударыня, — промолвила Бауска. — И дай, силы горние, чтобы ваш брат вернулся домой невредимым.
— М-да, — пробурчала Краста; служанка отыскала способ умиротворить хозяйку хотя бы ненадолго. — Со Скарню все было в порядке, когда он писал последнее письмо.
Она примолкла. Тут бы ее гневу и уняться, однако маркиза так и не выпустила из рук газеты, и вид подметного листка вновь возбудил в ней ярость.
— Со Скарню все хорошо, но мы так и не ворвались в Альгарве! Как можем мы надеяться выиграть эту злосчастную, неудобную войну, если не можем перейти границу?!
Голос ее вновь сорвался на визг.
— Не знаю, сударыня. Откуда мне знать? Я горничная, а не солдат. — Бауска склонила голову и едва слышным шепотом закончила: — Разрешите идти, сударыня?
— Ну хорошо, — ответила Краста с некоторым раздражением; обычно она получала больше удовольствия, насмехаясь над горничной.
Бауска отступила куда поспешней, чем альгарвейская армия под натиском валмиерцев. И все же недостаточно быстро. Краста прищелкнула пальцами.
— Нет. Постой.
— Сударыня? — Бауска застыла у дверей. Голосок ее казался клочком зимнего ветра, заблудившегося в коридорах особняка.
— Иди сюда. У меня к тебе вопрос. — Горничная приблизилась куда медленней, чем убегала. — Я уже давно хотела тебя об этом расспросить, — продолжала маркиза, — но все из головы вылетает.
— О чем, сударыня? — поинтересовалась Бауска с тревогой — это было хорошо, — и любопытством — что было разрешено.
— Когда ты ублажаешь своего милого, ты это делаешь ртом?
Вопрос свой Краста задала так же небрежено, как могла бы поинтересоваться у землевладельца разведением скота. В ее понятии между чернью и скотом разница была невелика.
Бауска густо покраснела, раскашлялась, отвернулась, но выбежать из комнаты без дозволения хозяйки все же не решилась.
— Сударыня, — прошелестела она наконец, — нет у меня милого, так что даже и не знаю, что вам ответить…
Краста, привычная разоблачать увертки прислуги, рассмеялась ей в лицо.
— Случалось тебе ублажать мужчину таким способом или нет, в конце концов? — грозно спросила она.
Бауска покраснела еще сильнее.
— Да, — выдохнула она, уткнувшись взглядом в пол, так тихо, что Красте пришлось читать ответ по губам, и повторила чуть громче: — Разрешите идти?
— Нет пока! — оборвала ее Краста. Вальню, проклятье на его голову, — страшное проклятье на его голову! — все же не соврал. Маркизе захотелось вновь почистить зубы. Вместо этого она попыталась оценить глубину нравственного падения черни. — И твои подруги — у служанок ведь бывают подруги? — тоже так поступают?
— Да, сударыня… то есть я знаю нескольких, которые… да, иногда, — ответила Бауска, все так же вглядываясь в сложное переплетение цветочков и птичек на ворсистом ковре ручной работы под ногами.
В глотке Красты зародился яростный рык. Как большинство представителей ее класса, маркиза всегда предполагала, что чернь просто совокупляется подобно скоту и благородные радости блуда находятся за пределами кругозора низших слоев общества. Обнаружив, что ошиблась, Краста испытывала одно только отвращение. С простонародьем она стремилась ничего общего не иметь.
Потом ей пришла в голову еще одна мысль.
— А твои милые — когда они у тебя появляются, — они твои тайные места языками блудливыми обласкивают?
— Да, сударыня, — покорно прошептала Бауска и во внезапном приступе душевной стойкости выпалила: — Не то чтобы мы им — да, а они нам — обойдетесь. Честно, так уж честно.
О честности Красте приходилось задумываться нечасто, в особенности когда речь заходила о прислуге. Изящно очерченные ноздри маркизы гневно раздулись.
— Иди отсюда, убирайся! — велела она. — Почему вообще ты не за работой?!
Бауска вышла. Точней было бы сказать — вылетела ядром. Краста это едва заметила; отпустив служанку, маркиза тут же забывала о ней, покуда услуги Бауски не потребуются ей снова. Она подумывала отправиться в Приекуле и прогуляться по магазинам, но от этой мысли отказалась, а вместо этого приказала кучеру отвезти ее во дворец. Если уже она решила жаловаться на то, как идет война с Альгарве, изливать желчь на служанку не годится. Маркиза возжелала поговорить с солдатом.
Военное ведомство ей пришлось искать довольно долго. Во дворце она не могла просто распорядиться, как в своем поместье, — слишком многие из снующих по коридорам сами были дворянами, и отличить благородных от лакеев в роскошных ливреях не всегда было возможно. Чтобы никого не обидеть, Красте приходилось задавать вопросы вежливо — искусство, к которому она не испытывала склонности и не имела в нем опыта.
Наконец Краста обнаружила, что стоит напротив стола, за которым сидел весьма симпатичный офицер по имени, если верить табличке, Эрглю.
— Присаживайтесь, сударыня, прошу, — промолвил он, указывая на кресло. — Не желаете чаю? К сожалению, мне не разрешено предлагать вам более крепкие напитки.
Она позволила офицеру налить ей чашечку; маркиза без зазрения совести позволила бы любому и в любой обстановке прислуживать ей.
— И как изволите вас титуловать? — поинтересовалась она, потягивая горячий напиток.
— Ношу чин капитана, сударыня. — Улыбчивая учтивость Эрглю несколько поблекла. — Как и написано на этой табличке.
— Нет-нет-нет! — нетерпеливо перебила его Краста, пытаясь понять — возможно, военное ведомство потому так скверно показывает себя, что работают в нем идиоты? — Как вас титуловать , капитан?
— А! — Лицо Эрглю просветлело. «Может, он и не полный идиот, — подумала Краста в приступе того, что у нее считалось великодушием. — Может, всего лишь кретин». — Имею честь быть маркизом, сударыня.
— Какое совпадение! А я маркиза!
Краста улыбнулась. Возможно, Эрглю и кретин, но он ей ровня. И обходиться с ним она будет с той же вежливостью, которой заслуживал любой член ее круга, с вежливостью, которой не будет вознагражден даже самый пронырливый простолюдин.
— Должна сказать вам, — заметила маркиза, взмахнув рукой, — мы совершенно неправильно подходим к ведению войны.
Капитан Эрглю склонился вперед с выражением вежливого и почти искреннего интереса.
— Сударыня, — воскликнул он, — как бы я мечтал, чтобы вы прояснили мне этот вопрос! Наши лучшие генералы бьются над ним неделями и месяцами, но результаты были не вполне удовлетворительны.
— Слишком мягко сказано, — подхватила Краста. — Что нам нужно, так это нанести рыжеволосым варварам такой удар, чтобы они бежали перед нами, точно в древние времена. Не понимаю, почему это до сих пор не сделано!
— Теперь, когда вы выразили это столь ясно, я тоже не понимаю. — Эрглю полез в ящик стола и вытащил на свет несколько листов бумаги, перо и пузатую чернильницу. — Если вы соизволите одарить державу плодами своих раздумий, не сомневаюсь, вскоре вся Валмиера возблагодарит вас как свою благодетельницу и спасительницу. — Он указал на стол и кресло — весьма скромного вида, приставленные к ближней стене его кабинета: — Если вы будете так добры изложить свой стратегический план настолько подробно, насколько это в ваших силах, я смогу поделиться им с верховным командованием.
— Непременно!
Прихватив письменные принадлежности, Краста уселась за стол и уставилась на чистый лист с тем же остервенелым отчаянием, что преследовало ее в школе для благородных девиц. Она погрызла кончик пера и наконец записала: «Мы должны ударить по альгарвейцам изо всех сил. И там, где они этого не ждут» .
Она взялась было писать дальше, потом вычеркнула все лишнее. Еще немного погрызла перо. Вскочила на ноги и швырнула листок на стол капитану Эрглю.
— Уверен, — заметил тот, заглянув в ее записку, — что его величество король Ганибу будет благодарен вам за ваш сегодняшний вклад в дело победы.
— Ну почему я единственная во всей стране способна мыслить здраво?! — осведомилась Краста и, не дожидаясь ответа, направилась к своей коляске.
По пути маркиза заметила на пальце чернильное пятнышко, фыркнула в раздражении и стерла его.
Глава 10
Леофсиг обнаружил, что с течением дней если и не вошел во вкус сортирного наряда, то, по крайней мере, примирился с ним. Верно — работа была тяжелая и грязная, но не тяжелей, чем рубить дрова или исполнять любую другую повинность по лагерю. Как альгарвейские охранники, так и фортвежские командиры с удовольствием сделали из юноши показательного фортвежца в каунианской команде золотарей.
Леофсиг старался воспользоваться положением как мог. Его каунианский со школьных лет изрядно заржавел. Когда юноша поначалу пытался заговорить на древнем наречии, светловолосые его товарищи обыкновенно с улыбкой переходили на фортвежский. Однако Леофсиг не отступался. В темноте за урожденного каунианина его и теперь нельзя было принять, но юноша понемногу освоил даже желательное наклонение, не дававшееся ему, даже когда учителя прохаживались по спине Леофсига розгой.
Помогло ему войти в общество кауниан-заключенных и то, что их с Гутаускасом койки в бараке стояли рядом. А больше того — нескончаемая вражда с Мервитом. Если Мервит называл юношу любителем чучелок, тот относился к оскорблению как к похвале.
Однажды, когда Леофсиг закапывал вонючую выгребную яму, к нему подошел Гутаускас. Серо-голубые глаза каунианина весело поблескивали.
— Знаешь, — заметил он легкомысленно, — стоялая моча хорошо отбеливает. — В школе Леофсига не учили, как будет по-кауниански «моча»; заключение в лагере для военнопленных расширило его кругозор во многих отношениях. — Может, стоит отбелить тебе волосы? — продолжал Гутаускас. — Как думаешь, станешь ты от этого похож на нас?
— О да, без сомнения! — отозвался Леофсиг и указал на полузасыпанную канаву. — А от дерьма, — еще одно слово, которому его не учили в школе, — твои волосы потемнеют. Станешь ты похож на фортвежца, если я тебя сейчас в выгребную яму окуну?
— Возможно, — невозмутимо ответил Гутаускас. — Бывало, что мы называли фортвежцев «навозниками», так же как вы одаривали нас столь же приятными именами.
Он склонил голову к плечу, ожидая, как отнесется к этому Леофсиг.
— Никто не найдет доброго слова для соседа, — ответил юноша, пожав широкими плечами. — Бьюсь об заклад, даже ункерлантцы не настолько эффективны, — это слово ему пришлось произнести по-фортвежски за неимением подходящего каунианского перевода, — чтобы не ругать своих соседей.
Он закатил глаза, показывая, что принимать его слова всерьез не следует. Гутаускас кивнул.
— А я бьюсь об заклад, что ты прав: твои же собственные слова доказывают это. Так скажи, предпочел бы ты жить в той части Фортвега, которую заняли альгарвейские варвары, или в той, что досталась варварам ункерлантским?
— Я бы предпочел, чтобы Фортвег никто не захватывал, — ответил Леофсиг.
— Такого выбора нет, — промолвил Гутаускас с той скрытой насмешкой, от которой фортвежцы так часто начинали скрипеть зубами.
Леофсиг, однако, уже привык к подобной манере общения. Он серьезно обдумал вопрос — занятие всяко более интересное, чем махать лопатой над полной ямой дерьма.
— Вашему племени, должно быть, легче под ункерлантцами, а нашим — под альгарвейцами.
— Пожалуй, ты прав, — согласился каунианин, — ибо альгарвейцы могут презирать нас, и оттого у них остается меньше презрения в ваш адрес. — Он подождал, пока Леофсиг взмахнет пару раз лопатой, и добавил вполголоса: — Быть может, сегодня ближе к полуночи тебе придется ответить на зов природы, как и мне.
— Да ну? — Леофсиг почесал в затылке. — Знал я, что вы, кауниане, педанты и зануды, но чтобы до такой степени…
Гутаускас ничего не ответил. Он только глядел на юношу пристально, чуть искоса. Леофсиг снова почесал в затылке. Если бы дело происходило в романе о временах Шестилетней войны, герой с первого слова понял бы, что пытается сказать ему каунианин. Ну, по крайней мере, Леофсиг сообразил, что ему о чем-то стараются намекнуть.
— Ну… кто знает? — промолвил он. — Может, и придется.
Все так же молча каунианин отошел и принялся копать новую яму. Леофсиг продолжал забрасывать землей старую. Он не особенно торопился. Альгарвейцы слишком скверно кормили пленных, чтобы те могли торопиться, да и сортирный наряд не то поле деятельности, что способно пробудить энтузиазм.
Наконец, когда солнце склонилось к закату, он отложил лопату и встал в очередь за скудным ужином, вполне напоминавшим скудный завтрак и столь же скудный обед. Ему достался тонкий ломоть черного хлеба и миска щей с репой и парой кусочков солонины, настолько жирной, что ее следовало бы именовать салом, и в придачу чашка того, что альгарвейцы упорно именовали пивом. На вкус казалось, что жидкость черпают прямо из сточной канавы.
Леофсиг все равно выпил эту мерзость.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81