А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

То была скромная мастерская, одна среди множества самых разных мастерских, выстроившихся вдоль мощеной улицы. Только на Пути, как его звали горожане, стояли лавки и мастерские, и он был самой популярной улицей городка в любое время года.
Теперь, в лучах разгорающегося солнца, улица казалась необычно тихой. Рыбацкие галеры остались стоять у причала; сегодня они не вышли ранним утром в море, как выходили обычно. Улицы были непривычно пусты для утреннего часа. Из трубы пекарни не валил дым. Не раздавались удары молота бондаря. Только трубы Кат-Дракониса нарушали необычную тишину.
Каждая мастерская на Пути была уникальной и необычной — все дома в городке Бенине отличались один от другого. Каждый из них имел неповторимый вид, и смешение самых разных архитектурных стилей превратило город в великолепную мозаику.
Прежде всего Бенин считался приморским городом рыбаков и владел небольшой рыболовецкой флотилией. Здесь, у места впадения в залив Клариса (притока реки Уэтрил), некогда поселились сметливые моряки, надеясь на будущее процветание. Но они не особо стремились приблизить это будущее, держась привычного жизненного уклада. Такое противоречие никогда не удивляло горожан — таковы уж были порядки в Бенине.
Но на жизнь города наложило отпечаток не только море. В старину Рамас захватил Бенин, как и всю Драконью Глушь, и город разделил печальную судьбу некогда могущественной империи. Истории о том легендарном времени гласили, что Бенин очень старался не привлекать к себе внимания тогдашних безумных императоров с ужасными именами. К счастью, императоры жили далеко. Когда тирания Рамаса была наконец сброшена пятью королями-драконами, Драконья Глушь была предоставлена самой себе. Очень кстати пришлось то, что после падения империи в Бенине остался в ходу язык, употреблявшийся на большей части имперских земель. Остававшееся на руинах империи человечество не могло обойтись без управления, и тогда появился Пир Драконис — теократия, которая дала единые новые законы всем полуразрушенным селениям и городам, разбросанным по берегам моря Чебон.
Теократы Пир Драконис как способствовали переменам, так и препятствовали им. «Люди дракона» придерживались строгих правил и догм, но для побежденного, уставшего от войны человечества порядок, который они принесли, был спасением. С тех пор драконы стали единственными повелителями, которых знали жители Бенина. Религия Пир пустила глубокие корни в столь благодатной почве, регламентируя все стороны общественной жизни.
Таким образом, Бенин вылепили огонь, вода и дыхание дракона. Его архитектура представляла собой смесь искусства корабельных плотников, рамасианских каменщиков и иконописцев Пир Драконис.
Кузница Галена ничем не отличалась от соседних мастерских: ее северная стена была общей с мастерской Дарлиза Кесворта, мастера, занимавшегося починкой сетей. Почти все мастерские имели как минимум одну общую стену, а большинство — две. В кузнице имелся и второй этаж, и еще год назад Гален жил там в скупо обставленных комнатах. Крыши соседних домов напоминали перевернутые лодки: длинные выбеленные доски, выгибаясь, спускались от конька-киля к карнизам. Местные жители любили шутить, что, если город вдруг перевернется, он запросто сможет поплыть. Поддерживали крыши каменные опорные столбы — наследие рамасианской архитектуры, стены были сделаны или из камня, или из оштукатуренного дерева. И все, что только можно, от конька крыши до основания столбов, было изукрашено изображениями Васски — короля-дракона, без него в жизни людей не могло обойтись ничего.
Пустые глаза резных драконов смотрели на закрытые двери мастерских. Только передняя дверь кузницы Галена осталась распахнутой; внутри, как часовые, застыли статуи Васски, изящные, искусно выполненные. Стены украшали кованые изображения поменьше, между ними висели разные инструменты.
Несколько ступенек вели в заднюю часть мастерской, где по стенам были развешаны изделия из стали, самой чистой в Большом Бассейне. Даже в городе Мыс Хадран, куда сталь привозили из самого Хрунарда, она не имела такой чистоты и силы. Однако сейчас коллекция не была такой большой и богатой, как раньше. Закупка подарков к Празднику опустошила кошелек Галена, хотя в толстом журнале доходов, хранившемся в запертом сундуке в дальнем углу комнаты, и прибавилось записей.
А самую дальнюю часть мастерской отгораживала от остальной кузни глухая железная стена. Многие дети гадали, что скрывается за этой стеной, и по ночам рассказывали друг другу байки про ужасных зверей и закованных в цепи монстров, служивших добродушному на вид Галену. Взрослых подобные истории тоже развлекали, но они знали правду. За стеной было темное и жаркое сердце мастерской — кузня Сефаса.
К любой кузнице предъявлялись определенные требования, но эта была особой. Огонь в Бенине считался главным другом и главным врагом, силой, которую уважали, но и за которой внимательно следили. Пылающий в печи огонь мог выплавить из угля и железа с гор Шунард не просто сталь, а особую сталь — славу этой кузни. Но тот же самый огонь, если проявить беспечность, мог уничтожить город, положив конец его долгой тихой истории. Поэтому горн, наковальня и кузнечные мехи, находившиеся некогда в открытом алькове, теперь были надежно отгорожены железной стеной от переулка на юге и от старого склада на западе.
В пещерной тьме в углу светился красный раскаленный горн. Угли, оставшиеся от вчерашней работы и сильно остывшие за ночь, давали приятное тепло.
У горна сидел старый гном Сефас с глазами, завязанными плотной тканью.
По ночам Сефас спал на земляном полу между горном и мехами, хотя Гален много раз предлагал ему постель в комнатах над мастерской. Каждый раз гном вежливо объяснял, что ему нужно чувствовать тепло горна и знать, что именно ждет его наутро. С рассветом старый гном вставал, аккуратно менял повязку на глазах и только потом выходил из безопасной, черной, как ночь, кузницы, отпирал двери лавки и распахивал их, прежде чем вернуться на свое место.
Несколько минут Сефас держал руку на горне, оценивая его жар и обдумывая сегодняшнюю работу. После неторопливых размышлений он принялся разжигать горн. По кузнице он ходил уверенно и спокойно — несмотря на слепоту, он знал комнату так хорошо, как может знать свои владения только гном-кузнец.
Вот и сегодня он собрал уголь из ведра, отмерив ровно столько, сколько надо, и вернулся к горну.
Во время работы он разговаривал сам с собой. Сам Сефас не замечал за собой этой привычки, даже отнекивался, когда Гален время от времени делал ему замечания.
«Но, — рассуждал он про себя, — когда ты один, не приходится выбирать собеседника».
— Температура тута хорошая, — сказал он в темноте. — Сталь тоже будет хорошая. Здорово, темный огонь.
Он осторожно похлопал ладонью по горну.
— Уж погори как следует, друг. В тутошнем мире без мастеров никак.
Он взялся за мехи, осторожно накладывая новый уголь поверх старого и вдувая в горн новую жизнь. В маленькой комнатке становилось все жарче, и Сефасу нравилось это.
— Вот тебе завтрак, радость моя! — усмехнулся Сефас, добавляя железо на угли и продолжая работать мехами. — Вот тута, в печке, да! А выйдешь ты оттедова, сталь, чистая и священная! Достойная меня, да! Достойная моего клана! Достойная моего имени!
Его клан.
Подумав об этом, гном, как всегда, умолк, хотя ни на миг не перестал работать мехами и не позволил себе отвлечься от ковки. Где-то теперь его клан? Что гномы думают о безумном старом Сефасе, который, ослепнув, бродит на свету? Сумели ли они понять, почему он сбежал? Простили ли ему бегство?
Как обычно, он пришел к выводу: он никогда этого не узнает. Он никогда не вернется к сородичам. Сефас для них умер — по крайней мере, он на это рассчитывал.
— Нет уж, — усмехнулся Сефас, — слепой гном еще погуляет по свету. Может, сходит на горы Шунард. Может, пересечет Драконью Глушь. Может, увидит воды Палатины ночью, если тучи скроют звезды и луну. Может, еще и переправится через эти воды.
Сталь, собравшуюся на дне горна, скоро можно будет вытягивать. Сефас улыбнулся.
— Да, слепому гному есть куда податься.
Он часто говорил себе это, но в глубине души Сефас знал, что никогда не оставит Галена. Этот странный человек был не просто его другом. Гален неплохо управлялся с наковальней и по человеческим стандартам считался хорошим кузнецом, каковы бы ни были эти стандарты. Но оставалась в Галене некая незащищенность, и Сефас был нужен ему. Казалось, мальчик знает о кузнечном деле куда больше, чем о жизни.
Сефас набрел на кузницу Галена случайно, сойдя с корабля, причалившего к мысу Хадран по пути к Шунарду. Гален как раз работал у наковальни, но хотя у мальчика имелся талант, он явно пытался сделать больше, чем умел. В тот день Сефас помог ему выковать сталь — а заодно выковал и дружбу крепче этой стали.
С тех пор прошло четыре года. Гален много раз предлагал, а потом и требовал, чтобы Сефас стал его партнером. Каждый раз Сефас отвечал спокойным отказом.
«Если я сделаюсь твоим партнером, мастерская завладеет частью моей души», — отвечал слепой гном. А он хотел всего лишь зарабатывать на жизнь, оттачивать мастерство и наслаждаться обществом своего странного друга-человека.
Сефас подложил топлива в горн, почувствовал жар огня на своем лице и повернулся к бесформенным кускам стали, которые остывали в стороне на большой каменной плите. Он плюнул на каждый из кусков, принюхиваясь к шипению испаряющейся слюны.
— Хороша сталь!
Его слепые глаза улыбнулись под повязкой, он клещами взял один из кусков и быстро шагнул к наковальне.
— Эта сталь — хороший знак, — пробормотал он. — Интересно, что принесет день?
4
ШЕПОТ И ПРИЗРАКИ
Гален шагал по Наветренной дороге, наслаждаясь солнечным теплом. Для начала Месяца Закваски день был необычно жарким. Хотя далеко на западе у Марготского леса уже запестрели яркие цветы, трава в Большом Бассейне все еще была зеленой и мягкой. С залива Миррен веял холодный ветер, но стоило Галену остановиться — а останавливался он часто, — солнце быстро согревало его плечи.
— Эй, Гален! Солнышко ловишь?
Гален слегка усмехнулся.
— Привет, Понтис! В такой день кто не остановится и не улыбнется небу?
Лицо Понтиса было суровым, морщинистым, но глаза лучились добротой. Сколько Гален себя помнил, Понтис рыбачил в водах залива Миррен. Каждый день рано утром Гален смотрел, как старик спускается к пристани. Соленая вода, солнце и ветер покрыли лицо Понтиса морщинами, и те, кто плохо знал рыбака, часто считали его угрюмым. Настоящий старый морской волк с моря Чебон...
А сейчас на Понтисе был самый невероятный из его костюмов, испещренный ярко-желтыми и ярко-пурпурными полосами. С верхушки одетой набекрень огромной шляпы свисал серебряный колокольчик. Обитатели всех подвластных Васске земель — от Хрунарда до северного края Драконьей Глуши — оденутся сегодня в самые яркие свои наряды. Для многих это был шанс произвести хорошее впечатление, но для других все получалось как раз наоборот. Галену трудно было представить более смешное и нелепое зрелище, чем морщинистый моряк в странном костюме.
— Вижу, ты собрался на Праздник, — осторожно сказал Гален; ему удавалось сдерживать смех, но глаза его так и сверкали.
Он вовсе не хотел обидеть своего старого друга и соседа. Гален построил дом именно в северной части города потому, что знал: на расстоянии трех дней пути там живут такие же хорошие люди, как Понтис... А больше, чем на три дня, Гален и не собирался покидать свое жилище. Но юноша сомневался, сумеет ли он выдержать серьезную беседу с Понтисом, не рассмеявшись над его нелепым нарядом.
— Погода... самая подходящая.
— Это верно, — со своим обычным угрюмым видом согласился Понтис. — Но небо с утра красное, так что скоро будет шторм — вот увидишь, парень.
Гален покачал головой, ничуть не огорчившись.
— Сегодня не будет туч, Понтис. Это же Праздник, вряд ли священники дракона допустят такое.
— Упаси нас от этого Васска, — мрачно произнес Понтис из-под обвислых полей желтой шляпы.
— Упаси нас Васска, — повторил Гален и легко зашагал вниз по склону.
Наветренная дорога становилась все многолюдней. Крестьяне и рыбаки выходили из домов и присоединялись к растущей возбужденной толпе, медленно двигаясь к центру города. Люди являлись в Бенин на Праздник даже из Подветренного, и Гален не сомневался, что к концу дня на гулянье появятся даже жители Конниса, Шартона, а может, и самого Делфа.
Похоже, вся Драконья Глушь решила справить Праздник в Бенине. Гален уже с трудом проталкивался сквозь плотную взволнованную толпу. Чем ближе становилась центральная площадь городка, тем пышнее делались украшения на домах вдоль Наветренной дороги. Резные фигуры Васски были увешаны разноцветными флагами. Некоторые дети, разгулявшись сверх меры, сыпали сухие цветочные лепестки из верхних окон лавок, несмотря на слабые протесты родителей. Лепестки собирались с весны для Марша Пирующих, который состоится ближе к вечеру, но несколько пригоршней лепестков, разбросанных веселыми детьми, уже летали над улицей.
Гален вступил в тень Кат-Дракониса, закрывшего солнце, и по спине его пробежал озноб. В гигантском куполе отражалось солнце, и небольшие радуги сияли над многолюдной затененной улицей.
— Эй, Гален! — крикнул кто-то из толпы.
Гален осмотрелся, высматривая того, кто его окликнул.
— Привет! — крикнул он.
— Ты когда-нибудь видел такое?
Корзинщица Чендрил, державшая лавку неподалеку отсюда, пробиралась сквозь толпу, держа в руке длинный резной посох, с которого свисало несколько корзин.
— Отличный день для Праздника, верно?
— И для твоего кошелька тоже! — отозвался Гален.
— Конечно. Как же добрые люди доставят свои покупки домой без моих-то корзин? — усмехнулась Чендрил и снова начала кричать: — Корзины! Прочные корзины!
Голова, вырезанная на посохе Чендрил, повернулась и подмигнула Галену.
Тот отвернулся, его широкая улыбка угасла.
«Не смотри, — подумал он. — Не смотри, и это пройдет».
Он стал огибать людную площадь, в центре которой юные студенты Кат исполняли Танец Просителей вокруг большого фонтана. Их родители с восторгом следили за танцем, но большинство собравшихся мало интересовались заученными, порой неуклюжими движениями под четкий ритм барабана.
Люди разговаривали и смеялись.
Сперва Гален продвигался довольно быстро, порой заскакивая в открытые магазины, но ему хватило одного взгляда на Дворовую улицу, по которой он собирался добраться до своей мастерской, чтобы понять: по ней сегодня лучше и не пытаться пройти.
Значит, оставалась Аллея Колючек.
Глубоко вздохнув, он свернул направо, опустил голову и быстро зашагал по мощеной мостовой между двумя рядами домов. Извилистая улочка спускалась по склону холма к югу, пока не переходила в Каггеров ряд. Аллея Колючек не очень-то заслуживала названия аллеи — то был скорее проулок между теснящимися друг к другу зданиями, но здесь находились самые необыкновенные и экзотические мастерские Бенина.
Гален старательно избегал этого места, особенно во время Праздника.
— Гален пришел! — зашипели слева резные столбы, поддерживающие навес.
— День Галена! День Галена! — засмеялся гобелен, выставленный на продажу по другую сторону улицы.
Гален смотрел прямо перед собой и старался не сбиваться с шага.
— Слушай нас! Люби нас! Служи нам, Гален! — шептал хор темных железных драконов, прикрепленных к мезонинам. — Ты дал нам жизнь — ты наш!
Гален сглотнул. «Главное — не обращать внимания, — подумал он. — Не обращать внимания, и это пройдет».
— Они пришли за тобой, Гален, — пропела флейта с лотка разносчика, который ничего не заметил. — Беги... Убегай... Прощайся с прошлым...
Аллея кончилась. Он свернул налево, прошел по Каггерову ряду и наконец оказался на Пути Васски, обрадовавшись шуму толпы: этот шум заглушал голоса предметов, которые тихо разговаривали с Галеном. И вот он уже добрался до входа в привычное убежище своей мастерской.
Две драконьих головы в мастерской повернулись, глядя на вошедшего человека.
— О, Гален, — послышался знакомый бас из глубины кузни, — ну и разит от тебя, парень!
— От тебя тоже разит, Сефас, — ответил Гален на старое приветствие гнома. Он оглядел пустые полки. — Похоже, утро было удачным.
Сефас вышел из кузни в лавку. Его коренастый мощный торс был прикрыт кожаным фартуком; грудь, плечи, спина и руки были такими волосатыми, что Гален едва мог сказать, где кончались длинные волосы и борода его друга. Гном носил грязные полотняные штаны — уступка, как он говорил, скромности человеческих женщин — и прочные ботинки.
— Точно. Сталь тута из дверей текла, а золото — в двери. Тебе ведь это нужно, а?
— Именно, — улыбнулся Гален.
Сефасу до сих пор не очень нравилась идея обмена одного металла на другой — особенно такого полезного металла, как сталь, на такую бесполезную мягкую ерунду, как золото.
— Ну, в сундуке теперь целые мешки золотишка. — Сефас указал мозолистой рукой на кузницу. — Железа есть немножко. Сталь кончилась. Надо ковать.
— Спасибо, Сефас. — Гален оглядел лавку, потом подошел к слепому гному. — Думаю... думаю, займусь сегодня той инкрустацией для Кат.
Сефас сжал могучей рукой плечо Галена. Старый гном даже не повернул головы, перехваченной полотняной повязкой, в сторону молодого кузнеца.
— Избрание скоро, — негромко сказал гном. — Человеческие жрецы искать тебя будут, друг.
— Здесь они еще никогда никого не искали, — тихо ответил Гален, — а монахи Пир никогда не меняют своих обычаев. Каждый год они ищут в одних и тех же местах и никогда меня не находят.
— А может, в этот год изменят-таки свои привычки, а?
— Нет, Сефас. Монахи Пир предсказуемы, как рассвет. Мне только надо подождать, пока они и местные стражи закончат досмотр, и я буду в безопасности.
— А вдруг они сгрябчат тебя как раз тогда, когда ты присоединишься к толпе? Вдруг поймают на входе, а?
— Успокойся. — Гален хлопнул старого гнома по спине. Он давно выяснил, что Сефас воспринимает это как дружеский жест, только если ударить посильней. — Я делаю это уже много лет. И еще — они не позволяют людям только уходить с площади, а на тех, кто приходит, не обращают внимания.
Гален обошел гнома и сел на рабочую скамью. Отливка для рельефа лежала там, где он вчера ее оставил. Инструменты тоже по-прежнему лежали около длинной каменной формы, на том месте, где он аккуратно разложил их прошлым вечером. В работе такого рода его мастерство проявлялось лучше всего, его отливки были сложными, красивыми и отличались изяществом, даже несмотря на грубый материал.
— Короткий слишком нос! — пропищала одна из фигур отливки.
— Извини, — прошептал Гален.
Подобрал полировочный инструмент и начал углублять полость носа, делая ее подлиннее. Гален никогда не понимал, почему формы для отливки разговаривали с ним задом наперед.
Скоро он так ушел в работу, что не услышал близких шагов.
— Эй, мастер, посмотри-ка сюда! — раздался вдруг рядом чей-то голос.
— Что? — Гален недоуменно поднял голову.
Кто с ним заговорил?
Беркита засмеялась. На ней было праздничное платье — его коричневые и рыжие узоры напоминали осенние листья. В ее волосы были вплетены ленты тех же цветов, концы лент ниспадали на спину.
— Давить на форму нельзя, — сказала Беркита с усмешкой, повторяя слова, которые он сам часто ей говорил. — Надо дать камню увести тебя за...
— За пределы тебя самого, да, именно так, — рассмеялся Гален, откладывая инструмент. — Разве я не говорил, что встречу тебя на площади?
— Говорил.
Она лукаво улыбнулась.
— Но я решила зайти за тобой. Избрание вот-вот начнется, а сразу после него — Благословение.
— Спасибо, я уже получил сегодня благословение. — Усмехнувшись, он порывисто обвил руками ее талию.
Она сделала вид, что отталкивает мужа.
— Может, и так, но все равно — ты мне обещал... Эй, поосторожнее, береги свои «чуткие руки», которыми ты вечно хвастаешься!
Он неохотно выпустил Беркиту.
— Чуткие руки и глаза, готовые видеть не только то, что перед ними.
— Да-да, ты уже сто раз это повторял. — Она старалась расправить слегка помявшееся нарядное праздничное платье. Потом обошла Галена и оперлась подбородком о его плечо, глядя на работу мужа. — А ведь это, похоже, твое лучшее творение, любимый.
Гален хмыкнул в знак согласия и вернулся к работе.
«Все получается куда лучше, если камень разговаривает с тобой и указывает на твои ошибки», — подумал он уныло.
Но об этом секрете он не собирался говорить вслух.
Беркита, однако, не отступала от задуманного.
— Да брось ты это, Гален! — сказала она, дернув мужа за рукав и состроив раздраженную гримаску. — Мы же опоздаем!
Гален поглядел на улицу за открытой дверью. Утренняя толпа рассеялась, а немногие отставшие спешили к площади.
— Я ведь сказал, что приду, как только...
— Гален, ну пожалуйста, хоть раз отложи работу и...
За их спинами раздался знакомый хриплый голос.
— Прощения просим, — просипел Сефас. — Гален, у меня тама, в кузнице, проблема. Помоги, будь другом.
Гален посмотрел на гнома: Сефас опустил голову, переступая ногами в тяжелых ботинках.
— Ну вот видишь, — поспешно сказал Гален Берките. — Слушай, пойди займи место у высокого дуба на восточной стороне. Я все закончу и сразу же приду.
Беркита сощурила фиалковые глаза.
— Ты же хочешь занять хорошее место для благословения, правда? — невинно спросил Гален. — Я скоро приду, обещаю.
— Гален Арвад, — заявила она голосом, полным холодной решимости и едва сдерживаемого гнева, — если ты пропустишь Благословение Глаза и Когтя, тебе придется снова спать над кузницей, понял?
— Да, понял. А теперь хватит зря тратить время, пойди займи хорошее место для благословения.
Она повернулась, и он тут же ее шлепнул. Беркита чуть-чуть задержалась, прежде чем увернуться; яркие ленты заплясали в ее темных волосах. Она слегка улыбнулась Галену и, кинув на него многозначительный взгляд, заспешила к площади.
Гален и Сефас смотрели ей вслед.
— Может, скажешь ей, а? — буркнул Сефас.
— Нет, — грустно покачал головой Гален. — Я лучше просто подожду, пока мне не полегчает... А тебе лучше уйти отсюда, пока не пришли монахи Пир.
Сефас хмыкнул и развязал фартук. Он повесил его у печи и скрылся в своей каморке в глубине магазина. Через мгновение гном снова вышел, натягивая через голову слишком большую рубашку.
Гален невольно рассмеялся.
— Где ты это взял?
Желтую рубашку украшала пестрая вышивка с белыми цветами и зелеными ветками, она едва сходилась на широкой груди гнома, но рукава пришлось закатать — руки у Сефаса были короткие. На голову он надел гигантскую шляпу, нахлобучив ее до самых ушей, к тулье были прикреплены три пурпурных пера.
Сефас уперся кулаками в мощные бедра.
— А что тут такого? Праздник же!
— Да, Праздник, — ответил Гален. Он уже не раз сомневался, разумно ли позволять слепому гному самому выбирать себе костюмы. — Ты выглядишь очень... празднично.
— Празднично, это точно, — гордо ответил Сефас. — Богам людей гномы ни к чему, но Сефас не пропустит ни танцев, ни пира.
Гном затопал к выходу из мастерской, прихватив прислоненную к косяку палку. В лавке он двигался уверенно, почти как зрячий, и легко управлялся с горном и мехами, но наружу выходил редко, а когда все-таки покидал мастерскую, передвигался осторожно, на ощупь.
Сефас, конечно, не был настоящим слепцом. Во всяком случае, Гален полагал, что он слеп не больше любого другого своего сородича. Под землей, в темных туннелях королевств гномов, он наверняка видел не хуже, чем Гален в полдень на поверхности земли. Его слепил свет верхнего мира — Сефас говорил, что даже звезды жгут ему глаза. Гален часто гадал, что заставило такого талантливого и дружелюбного гнома покинуть своих сородичей. Несколько раз он пытался поговорить с Сефасом об этом, но тот недвусмысленно дал понять, что ему не нравятся такие разговоры.
Иногда Гален сочинял истории о том, что Сефас был купцом, свернувшим с обычных торговых путей и из гордости не пожелавшим признать свою ошибку. Или бандитом, которого прогнали сообщники, когда он решил исправиться. Гален мог придумать про гнома тысячу разных историй, но ни одна из них не была правдивой.
Гален вздохнул и решил, что сейчас некогда раздумывать об этом. Он поспешил наверх, в свою старую квартиру, открыл оставленный там пакет и достал свой праздничный наряд — светло-голубую рубашку и розовый дублет. Он неплохо будет в этом смотреться. Берките должен понравиться его наряд.
Снова зазвучали большие трубы на Кат-Драконисе — призыв к Избранию. Времени оставалось мало, и все же костюм не стоило пачкать. Гален аккуратно разложил одежду на старой постели и поспешил вниз.
Барельеф, над которым работал Гален, начал шевелиться. Фигуры обратили лица к мастеру и зашептали:
— Ближе подойди! Ближе подойди! Секрет тебе поведать хотим мы!
Гален быстро подошел к печи и наклонился, нажав на одну из каменных плит пола. Через мгновение там открылся люк — его смастерил Сефас, и он был так мастерски сделан, что когда его закрывали, невозможно было найти нужную плиту среди других каменных плит. Оглядев комнату в последний раз, Гален спустился вниз, закрыв над собой крышку люка. То была не пещера, а скорее подвал, тщательно спрятанный от любопытных глаз соседей. Гном хорошенько заделал все щели, и сюда не проникал ни единый лучик света. Сперва Гален думал, что гном собирается здесь спать, чтобы иметь возможность снять повязку с глаз. Однако Сефас предпочитал спать у печи. Зачем гному понадобилась эта комната, оставалось для Галена загадкой.
Однако для самого Галена она была как нельзя кстати. Здесь он мог прятаться, не боясь, что его обнаружат монахи Пир. Комната была небольшой, но она тянулась в сторону улицы, поэтому Гален мог слышать, что творится наверху.
Ждать пришлось недолго. Гален почувствовал, как пол задрожал под ногами монахов, — и улыбнулся, подумав, что они предсказуемы, как солнце, что встает каждое утро. Ему было слышно даже, как они останавливаются, как трогают разные вещи. Каждый год между торговцами и монахами шло что-то вроде игры. Торговцы нарочно оставляли на виду кое-какие товары, зная, что монахи приберут их к рукам. Монахи, в свою очередь, понимали, где проходит тонкая грань между жертвоприношением и воровством. Иногда случались и недоразумения, но местная священница хорошо умела улаживать раздоры. Сидя в темноте, Гален слышал, как позвякивают вещи, которые выносят из лавки, — как колокольчики на шее у коровы. Он всегда знал, когда монахи ушли, потому что тогда его «дары» переставали звенеть.
Он услышал приглушенный звук труб, но теперь они играли Марш Пирующих. Где-то наверху начинался парад. Процессию по традиции возглавляли шуты и клоуны, они изображали Безумных Императоров Рамас, а заканчивалось шествие тем, что драконий священник занимал место на ступенях Кат. За сим следовало Избрание.
Подождав немного, Гален облегченно вздохнул. Звон наверху раздавался все тише и дальше. Монахи уходили. Гален представил, как фигуры в мантиях движутся по улице, проверяя каждую лавку в поисках людей вроде него — намеренно пытающихся ускользнуть от Избрания. Выждав на всякий случай еще немного, Гален осторожно поднялся по лесенке к каменному люку.
Он уже не первый раз исчезал вот так во время Праздника, а потом снова появлялся, стоило опасности миновать. Он делал это с четырнадцати лет, с тех пор как его начали преследовать голоса. Гален боялся, что кто-нибудь допустит ошибку и объявит его Избранником. Сперва он незаметно ускользал и прятался в лесу Уэтрил или у водопадов до окончания Праздника. Мать его умерла, когда он был совсем маленьким, а отец пропал, когда Галену было двенадцать; он так и не узнал, что же с ним сталось. Заботу о сироте взяли на себя монахи Пир и быстро пристроили мальчика в подмастерья кузнеца. Чем старше становился Гален, тем труднее ему было скрывать свои странности от друзей и знакомых, но все же он ухитрялся это делать, с каждым годом оттачивая свое мастерство.
Сегодня, он знал, ему придется очень трудно, но он заранее тщательно все обдумал. Нужно очень точно все рассчитать, чтобы прибыть на Праздник во время короткого перерыва между Избранием и Благословением. Но ради любви к жене он это сделает. Гален понимал, что рано или поздно исчерпает все оправдания и увертки, но ему казалось, что за последний год голоса стали тише. Он надеялся, что скоро они смолкнут совсем, спасибо за это Берките.
Гален наклонил голову к плечу. Сверху теперь доносился лишь далекий гул толпы на площади. Гуляние почти закончилось, на улице и в лавке царила тишина. Осторожно прислушавшись еще раз, он беззвучно поднял каменный люк и выбрался в кузницу.
Все было спокойно и здесь, и снаружи. Там, где совсем недавно бурлила толпа, не осталось ни души.
Пока все шло, как он задумал.
Гален осторожно поднялся в свою прежнюю комнату, на ходу снимая старую рубашку. Он быстро переоделся в праздничную одежду, с улыбкой натянув розовый дублет и разгладив богато расшитую ткань.
— В этом наряде я ей понравлюсь! — сказал он вслух.
— В этом наряде ты выглядишь смешно! — отозвалась дверная ручка.
— Да что ты понимаешь в моде? — Гален был не прочь поговорить с предметами, когда оставался один. Ему казалось: это почти то же самое, что разговаривать с самим собой. — Ты же обычная дверная ручка!
— Мне их больше не удержать! — непонятно сказала дверная ручка. — Они идут, и мне их не удержать.
Снаружи раздался низкий голос труб и шум далекой толпы.
— Извини, мне некогда с тобой болтать, — сказал Гален, поворачивая ручку и открывая дверь.
Он тихо спустился по лестнице. По Пути требовалось пройти быстро — опаздывать было нельзя. Может, стоит пройти по Аллее Колючек? Но от одной мысли обо всех тамошних голосах его начинало мутить.
— Гален! Вернись! — сказали каменные фигуры в резной отливке. — Темноте в останься. Безопасности в будешь ты где там останься!
«Хватит с меня голосов в собственной мастерской», — сокрушенно подумал Гален.
Все изделия в кузнице, похоже, принялись разговаривать с ним одновременно:
— Беги, парень, беги!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23