А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Йоосеп сновал, как челнок, между причалами и вешали , помогая то хвастливому Михкелю тащить от лодки конец сети, то выбрать пару-другую штук трески, запутавшейся в сетях Виллема из Лауласмаа (который все тянул свою песню про «американский рай земной»), и старался услужить тем рыбакам, кому повезло с уловом. Время от времени он словно невзначай наводил разговор и на корзины.
— Что корзины? Этакой дряни и дома хватает,— говорили ему.— Для семьи еще рыбы на лето не припасено, а надо бы и на пару мер зерна выменять. Когда втащим сети, видно будет...
А видно было лишь то, что корзины Каарли из ивовых и орешниковых прутьев красовались на каменной ограде в ряд, как подружки невесты перед алтарем, на глазах всего народа. Но никто, кроме Каарли и Йоосепа, казалось, и не подозревал об их существовании.
Только когда причалила кюласооская лодка, дело обернулось к лучшему, появилась надежда, что они сегодня не уйдут домой совсем без рыбы. Ведь Матис из Кюласоо, про которого в сложенной самим Каарли песне говорилось, что Матис Тиху «фонам» враг Сгреб бы их он всех в кулак...—
приходился дальним родственником Каарли и не стеснялся обнаруживать это на людях. У Матиса кроме сетей были
Вешала — сооружения для вяления рыбы из тонких длинных шестов, положенных на перекладины.
поставлены два ряда мереж у косы Кургураху, и нынче утром ему повезло с уловом.
Матис ходил в море со своим семнадцатилетним сыном Сандером, с тем самым, который выписывал газету «Уус аэг» и сам изредка посылал кое-какие статейки в редакцию этой газеты; третьим человеком в лодке был шестидесятилетний бобыль Михкель из Ванаыуэ, в прошлом — корабельный мастер, а нынче — строитель рыбацких лодок. Михкеля поджидала на берегу его жена Эпп, а рыболовов из Кюласоо никто не встречал. (Вийя, кроме обычной домашней суеты, была занята уходом за больным стариком, свекром Реэдиком, который в эту весну был очень плох.)
Поэтому проворные пальцы Йоосепа пришлись Матису и Сандеру как нельзя более кстати при вытаскивании сетей, выборке окуней и вытряхивать грязи. Даже Каарли досталась работа: Сандер подтаскивал к нему забитую грязью сеть, и старик на ощупь очищал ее от комьев ила, чтобы легче было расставить по вешал.
Когда ряссаский Яан причалил к берегу с полнехонькой лодкой окуней, он сразу же велел кярласкому торговцу снять с телеги бочонок пива и подкатить к своему сараю. Что и говорить про Яана, или папашу Пуумана, как его еще называли!
Есть у Пуумана ветряк: Осьмерину платит всяк!
Яан Пууман был одним из немногих, кто еще при Лип- гарте смог выкупить в собственность арендованную землю. Вскорости предстояли выборы каугатомаского волостного старшины, и Пууман метил на это почетное место. Почему же ему не быть щедрым, если море было поутру так щедро к нему?! Вскоре на берегу раздавался голос не одного только лоонаского Лаэса. Громче зазвучали голоса и других рыбаков, и бас Лаэса теперь даже заглушался громкой речью Кусти из Лайакиви и Длинного Виллема. Даже лауласмааский Биллем громче прежнего гнусавил своего «американского павлина».
— А как ты, Михкель, думаешь, не взять ли и нам пару штофов ячменной бражки?— спросил Матис у своего напарника по лодке.
— Ну что же, и у нас душа не каменная! — согласился Михкель и велел продавцу пива подойти со своим жбаном.
Около Матиса и Михкеля промочил глотку и Каарли, но долго тут пировать никому не пришлось: сети ждали
укладки на вешала, чтобы вечером можно было снова выйти в море.
Каарли старался из всех сил, но очищать сеть на ощупь даже от крупных комьев было трудно. Силой грязь из ячеек не вытащишь: этак можно легко порвать сети, тогда убытка и не возместишь своим трудом. На корзины, видать, так и не глянет никто. Худо будет, если он рассердит еще и Матиса. Поэтому Каарли работал с особенным проворством и усердием.
Сквозь шум голосов и хвастовство Михкеля из Кийратси со стороны прибрежного шоссе Каугатома — Ватла послышался грохот телеги. Он быстро приближался — ездок, видно, гнал лошадь вовсю. Люди недоуменно переглядывались — кто бы это мог быть? У Михкеля из Ватла был сильный каурый жеребец. Да и барышник гонит быстро, когда едет порожняком. Бродячий торговец и тряпичник ездили медленно. Не барон же это, в самом деле,— барон разъезжал в рессорной коляске, да и что ему поутру трястись здесь, по каменистому берегу? Ренненкампф в эту пору еще мирно спал рядом с пухлой экономкой (барыня, слыхать, у него болеет ревматизмом, и от нее уже проку нет). Господин пастор Гиргенсон, усердно причащавший умирающих, ездил тоже на рессорах, к тому же не слышно было, чтобы кто-нибудь поблизости собирался отдать богу душу. Грохот, возникший за перелеском, усилился на повороте дороги. Глянь-ка, сюда сворачивает. Кто бы это мог быть?
— Кубьяс, стерва!— проворчал Михкель.
— Да, и впрямь Юугу. Спешит арендную долю требовать,— решил Матис.
Так оно и было. Едва придержав за оградой лошадь, юугуский Сийм (кубьяс рууснаской мызы, лесник и церковный староста в Каугатома — все в одном лице) прогнусавил своим странно тихим голосом, который все находившиеся на берегу если и не слышали, то обязаны были услышать:
— Ну, молодцы-рыбаки, каковы дела с морской арендой? Все корзины, кадушки, клетушки полны рыбы, а мызу совсем забыли.
— Что это мызе с рыбой приспичило? Первая неделя, как в море вышли,— отрезал Лаэс, хвативший лишку от щедрот папаши Пуумана.
— Вот дьяволы!— ругался Кусти, который тоже быстро хмелел от пива.— Что у самого есть, то и мызе даю, а чего нет, того и дать не могу. Нынче утром сети были
полнехоньки ила, этого добра барин может получить сколько ему угодно, а рыбы — нет!
— Если у тебя рыбы нет, с чего же ты пылу набрался?— прогнусавил Сийм.
— Об этом позаботился будущий волостной старшина. Послушай, Яан, угости-ка и Юугу пивом, раз он мужичок вроде меня и не по карману ему штоф пива,— задорно ответил Кусти.
Женщины прыснули со смеху. Но когда Юугу вытянул, осматриваясь, свою длинную шею, смех затих. Даже Кусти перестал смеяться над кубьясом, когда, сам папаша Пууман предостерегающе ткнул его кулаком в ребра.
«Теперь-то уж придется корзины назад нести,— подумал Каарли, когда услышал, как окуни кийратсиского Михкеля шлепаются о дно телеги Сийма.— Господин барон свое получит, торговцы выручат свое за пиво и муку. А кому какое дело до корзин, сплетенных руками старого инвалида войны?!»
Как на грех, явился еще и новый богатый покупатель рыбы, на сей раз не с суши, а с моря.
— Шлюпка! Хольмановская шлюпка из Весилоо! — вскричал Йоосеп, прежде других разглядевший ее в заливе.
Сообщение Йоосепа подтвердил Сандер, а потом и сам Матис.
С часу на час крепчавший зюйд-вест быстро пригнал шлюпку от Кургураху к Урве, от Урве к Лаури, и ловкий капитан Тынис Тиху, брат Матиса, не убавляя скорости, под всеми парусами направил шлюпку к причалу.
— Гляди, на вешала в сети не угоди!— гаркнул Лаэс вновь прибывшим.
— А мы и это можем. Ходили по морю, можно и по земле проехаться,— бросил Тынис в ответ, встав с задней скамьи и сворачивая парус.
Матис из Кюласоо пошел в мать: смуглый, худощавый, скорее низкого, чем высокого роста, из породы «рууснаских черных», как называли в окрестных деревнях жителей Руусна из-за распространенного у них черного цвета волос и темных глаз. Тыниса же — он был лет на двадцать моложе брата,— казалось, родила другая мать. Это был блондин, исполин, около шести футов роста, с львиной гривой, напоминавшей знаменитого прадеда кюласооского рода — давно умершего старого Рейна из Рейнуыуэ. Двенадцатилетним мальчуганом ушел Тынис в море, обошел все земли и страны, года три жил в Америке и дотянулся до капитанского мостика. Теперь, уже пятый или шестой год, он плавал на «Эмилии» старого Хольмана и, как говорили, делал хорошие деньги и хозяевам, и себе.
Вместе с Тынисом из Весилоо на шлюпке приехала и Лийзу из Катку, которая управляла скотным двором в усадьбе Тенга, принадлежащей Хольману, и была во всех прочих делах первой помощницей хозяйки. Лийзу — уроженка этих мест, дочь батрака Юхана из Катку. Лет десять назад она, четырнадцатилетней девочкой, нанялась работницей в большую усадьбу капитана Хольмана (которого звали также папашей Хольманом). Как ни странно, но слово Лийзу обрело на хуторе Тенга особую силу и вес после того, как старый хрыч капитан взял себе молодую красивую жену, про которую поговаривали, что она немного легкого нрава и даже на батраков поглядывает краешком глаз. С той поры, говорят, папаша Хольман и видеть не хочет молодых батраков, все больше обходится женской прислугой. Забота о хозяйстве большой — почти в сто десятин — усадьбы лежит на плечах Лийзу, которой, поговаривают, старик доверяет, как родной дочери. Старику, прожившему три четверти века, уже не под силу хлопотать по хозяйству. Достаточно и того, что у папаши Хольмана хватало пороха, чтобы лично нанимать капитанов на парусники и в качестве главного хозяина-распорядителя фрахтовать суда. Его родная дочь от первой жены умерла. С новой женой у Хольмана детей не было. Не удивительно, что он стал доверять чужому человеку. И общее мнение было таково, что, когда старик станет снаряжаться в самый последний рейс, уж он-то, надо полагать, в завещании наряду с барыней как-нибудь помянет и Лийзу.
Каарли никогда не видел Лийзу, но люди говорили, что она недурна собой: крепко сложенная женщина, с большими ясными глазами и с хорошими, работящими руками. Верно, это так и есть, потому что у Лийзу красивый звонкий голос. Ведь голос немало говорит о человеке. И заядлый холостяк, такой, как Тынис, просоленный водами всех морей, тоже не всякую и захочет (в Америке Тынис, говорят, был даже хоть и недолго, а по-настоящему женат)! Да, да, уж если они рядышком в одном шлюпе катаются и дела у них пойдут и дальше на лад, то, может, и он, Каарли, в один из славных деньков попирует на богатой свадьбе, потому что плохонькой свадьбой Тынис не обойдется — и какая ж это свадьба без песельника?! К тому же Каарли дальний родственник Тыниса. А родственников Тынис уважает. Вот и сейчас на берегу сразу подошел
к брату Матису и первым делом осведомился о здоровье отца. А потом сунул руку и ему, Каарли.
— Ну вот,— говорит,— мы сегодня с Каарли по одному делу здесь — оба рыбу встречаем.
— Неужто правда?— спросил Матис.— Что ж ты с этой рыбой делать станешь? Разве у Хольмана своей не хватает?
— Для еды хватает. Но старик хочет вывезти рыбу подальше. Завтра иду на «Эмилии» в Ригу — так разве он может видеть, что судно не груженым идет?! Сегодня разослал лодки по всему берегу и на острова — закупать рыбу. В Риге придется пару дней поиграть в рыботорговца.
— Пока люди не сдадут рыбу в счет аренды, ничего ты здесь не получишь,— прогнусавил Сийм из-за ограды.
— Ишь какой умник великий нашелся! Кто мне может запретить покупать рыбу за наличные!— скорее удивился, чем рассердился Тынис.
— Что после аренды останется, то можешь купить и увезти хоть в Ригу, хоть за Ригу! А я не стану с пустой телегой обратно тащиться и день попусту терять,— с важностью ответил кубьяс.
— А, да что ты с этим пустомелей толкуешь! Тоже законник нашелся,— тихо сказала Лийзу Тынису, но чуткое ухо Каарли уловило и это. Тынис не сказал ни слова, и Каарли услышал, как он грузным шагом вернулся к причалам. Матис, Михкель, Сандер и, кажется, многие другие (всех Каарли по шагам не смог узнать) пошли за ним. Некогда им было теперь раздумывать и страшиться кубьяса — Тынис ведь скупал Хольману рыбу за чистую монету!
И вскоре с причалов донесся шум торга. Тынис предлагал двадцать копеек за меру, Лаэс вначале запросил тридцать, потом двадцать пять копеек.
— Из-за тебя, черта, еще с мызой поссоришься. Даешь двадцать четыре копейки за меру — бери рыбу, не то отдам кубьясу,— таково было последнее слово Лаэса.
Так и пошла рыба по двадцать четыре копейки за меру. Даже старый Михкель из Кийратси, который уже два мешка окуней сложил на телегу кубьяса, продал остальной улов Тынису.
— Голоса кубьяса даже не слыхать,— удивился Каарли.
Ему не верилось, чтобы Юугу так оставил это дело,— старый удав что-нибудь да высидит. Уже дед и отец Сийма были кубьясами — «слугами мызы», как они сами себя величали, и не одно поколение мужиков натерпелось от них зла. Кубьясова гордость Сийма не простит мужикам того, чтобы рыба из-под самого его носа ушла к Тынису и уплыла на рынок в Ригу,— хоть Сийму и не стоит большого труда завтра поутру снова приехать на берег. А ведь не всякий день рыбу за наличные деньги покупают!
Ветер под соломенными стрехами сараев завывал все надрывнее.
«Видать, разгуляется в полную силу,— подумал Каарли.— Смогут ли рыбаки при таком ветре нынче еще раз сети в море свезти?»
Пока Каарли один-одинешенек сидел у сарая Кюласоо, выбирал ощупью илистую грязь из сетей и сокрушался о корзинах, на которые не нашлось охотников (в то время как на берегу около хольмановского шлюпа слышался шум голосов и деньги «приходили и уходили», как любил говаривать Михкель из Кийратси), уши его снова уловили неровный бег Йоосепа.
— Давай скорее корзины, Лийзу послала!— кричал Йоосеп еще издали.
— Покупает, что ли?— Радостный испуг пронизал все тело Каарли.
— Покупает! Тынис не хочет испачкать весь шлюп рыбой, часть они положат в корзины,— ответил Йоосеп и понесся с охапкой корзин к причалам.
Когда мальчик примчался за второй охапкой, Карли спросил:
— А ты цену не спрашивал? Сколько за штуку дадут?
— Ну, за орешниковую можешь спросить двадцать копеек,— сказал Йоосеп,— а за лыковые, пожалуй, можно получить все тридцать!
— Так и обещали тебе?
— Ты хозяин, тебе и цену назначать.
«Вот оно как,— думал Каарли, когда Йоосеп сводил его за руку на берег к Тынису.— Ждал и надеялся раздобыть хоть мелкой рыбешки, а глядишь, дело пошло на лад, может, удастся и деньжат получить».
Корзины не очень нужны были Тынису, они служили только тарой для рыбы, а поэтому он не мог предложить за них высокой цены. За корзины из орешника — по десять, за остальные — по пятнадцать копеек. Что оставалось делать Каарли — ведь не понесешь их обратно! Так и быть, пусть повидают его корзины Ригу, покрасуются в руках рижских мамзелей.
— Ну что ж,— пробормотал Каарли, склонившись к Йоосепу,— на ярмарке, верно, больше получили бы, но...
— Дело родственное,— вставил Йоосеп.
— Как так — родственное?!— кашлянул Каарли, но тотчас же сообразил, снова откашлялся и захлестнул потуже свою драную шубенку, сквозь полы которой здесь, на открытом месте, так и рвался ветер.— Дело родственное... Да-а... Вот так шило парень!
При совершении торга Тынис скупился, выторговывал каждый грош, но когда шлюп уже был нагружен рыбой, он заказал у кярласких торговцев для родственников и односельчан два бочонка пива — больше, чем папаша Пууман. Оно и понятно: разве может волостной старшина тягаться с капитаном трехмачтового судна?!
О том, что творилось на берегу, о пиве, которого отведал и мастер-корзинщик, говорится в песне, сочиненной самим Каарли:
Мы про Хольмана болтали, Третий ковш уж допивали, А в сторонке кубьяс слушал... Черт бы взял холопью душу!
— Сийма надо вздуть, ребятки! Пусть покажет кубьяс пятки, Позабавимся на диво! — Гаркнул Кусти из Лайакиви.
Биллем не успел подняться, За весло рукою взяться, А уж кубьяс задал драла — Насмешил он всех немало!
А с четвертого ковша Речь о Пуумане пошла, О его быке задорном, О судье — глупце упорном!
Если судить по песне, то пивные ковши ходили по кругу и в пятый, и в шестой, и даже в десятый раз (на самом деле кругов было, конечно, куда меньше: день был рабочий и все торопились к своим сетям). Когда ковши пошли по двенадцатому кругу, в песне говорилось уже
О церковной лютой скуке И холеной графской суке...
После четырнадцатого круга не пощадили даже губернатора, а после пятнадцатого дерзнули заговорить
О морозах небывалых, Сучьих свадьбах разудалых...— вперемежку с подробностями домашней жизни того, кто называл себя «Мы, Николай Второй, божьей милостью император и самодержец Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая».
Последние строки песни можно было петь только спьяну, но, несмотря на это (а может быть, именно поэтому), она быстро распространилась по всему приходу Каугатома и впоследствии причинила слепому песельнику немало неприятностей.
Вот так (или приблизительно так) на берегу Питканина шли торговые дела у слепого корзинщика Каарли и его поводыря Йоосепа, сына безмужней Анны.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Был прохладный дождливый день апреля. Пастор каугатомаской приходской церкви Альфред Гиргенсон сидел в служебном помещении пастората за большим дубовым столом с точеными ножками и составлял ко дню страстей господних — великой пятнице — лист хоралов. Это был сорокалетний плотный, склонный к тучности, белотелый и грузный мужчина со светлыми, точно лен, волосами и водянисто-серыми глазами. Его лицо с правильными чертами выражало самоуверенность преуспевающего человека, на складках затылка под кожей застыл жир человека, с лихвой берущего свое на пиру жизни. Его дед был еще бобылем и отрабатывал барщину у помещика в Пярнуском уезде, отец Гиргенсона стал уже кубьясом, а сам он — пастор большого прихода, автор и издатель духовных книг. Обе его дочери уже с малолетства получают достойное образование (гувернантка говорит с ними дома по-немецки и по-французски), на имя каждой отложена изрядная сумма в банке, и если дети сами будут благоразумны, то ступать по жизненной тропе им будет гораздо легче, чем их родителям.
Господин пастор уже несколько раз обмакивал в медную чернильницу ручку костяной резьбы, но ни одной новой черточки на бумаге не прибавлялось. Стихотворство сегодня, увы, не клеилось, шорох дождя, доносившийся снаружи, нагонял сон, заставлял поневоле зевать.
Духовный пастырь вздохнул и плотнее вместе со стулом придвинулся к столу. Нет, он должен закончить текст хорала, и не ради доходов, которые приносит составление духовных песнопений, а для того, чтобы неустанно бороться против плевел непокорности. Число каугатомаских прихожан, объятых еще чувством глубокого и искреннего уважения к нему, Гиргенсону, явно уменьшалось.
Да, именно святое чувство гнева против непокорных и помогло сегодня господину пастору написать нижеследующие (правда, не совсем самостоятельные) стихи:
Пусть змеиное семя в твоей душе Сгорит на господнем святом огне. В том, что Иисуса распяли, ты виноват, Плачь и молись, а не то ты низринешься в ад! Ныне и присно не знать непокорным пощады, Вечно страдать им в пылающих горнах ада.
Ну вот, одна строфа готова. Еще лет пять-шесть тому назад он, Гиргенсон, один сочинял духовные песни для всего уезда, и, хвала господу, он мог быть доволен и самим собой, и своими песнями. Теперь же каждый пастор (есть у него талант или нет) сам строчит тексты церковных песнопений; они во многих местах стали такими неказистыми, что консистории следовало бы обратить на это внимание. Взять хотя бы стихи, скроенные этим Умблией (именно «скроенные» — ведь господин пастор Гиргенсон, который сам, разумеется, не мог считать поэтическим творчеством такую вещь):
Опустились сумерки на землю,
Тишина объяла мирный луг,
Я словам распятого Иисуса внемлю:
«Господи, избави мя от мук!
Чашу горькую испить мне довелось...» — и т. д.
Что в этой строфе поучительного для паствы? И вообще, этот Умблия и как пастор, и тем более как пробст. Собирает всякую чепуху, народные песенки, прибаутки, суетится в певческом и просветительном обществе, как какой-нибудь школьный учитель,— а что пользы от этого церкви?
Одно подстрекательство народа, разжигание страстей, пустозвонство. Или взять книжки этих самых Борнхёэ, Вильде и других подстрекателей — теш О. Царское правительство ведет здесь. Поэзии чувствовал себя как в родной стихии (нем.).Человек не на своем месте
политику обрусения. Но эстонский народ должен раствориться не в русском, а в немецком народе. За это должен был бы ратовать пробст Умблия, с церковной кафедры... Это было (сам Гиргенсон был зятем Ренненкампфа).
В массах простонародья, конечно, еще большинство таких, которые поотстали от времени, которые с глупым упрямством держатся дедовской вековой вражды к немцам. Но по ним ведь нельзя судить обо всем народе; более состоятельные и образованные люди давно уже изучили немецкий язык и ввели его в домашний обиход, так что их дети уже могут, слава богу, стать настоящими немцами (правда, господин Гиргенсон заставил своих дочек с малолетства штудировать и русский язык, но это так, на всякий случай). неужели во всем уезде не сыскать лучшего пробста, чем этот Умблия? Нет, придется все-таки все это хорошенько втолковать суперинтенданту — конечно, устно: письменно вести такие дела неблагоразумно. (Если самого Гиргенсона выдвинут в пробсты, то было бы, конечно, хорошо, чтобы это сделал кто-нибудь из соседних пасторов Лебеман из Рандвере или, еще лучше, помощник самого Умблии — молодой Розенфельд...)
В дверь канцелярии КТО-ТО ТИХО И несмело постучал. Господин пастор прислушался. Предобеденное время каждого вторника было им назначено для составления текстов духовных песнопений. В эти часы в доме должна была царить тишина и никто не смел его тревожить. Барыня уехала вчера с дочками в гости к в Курессааре, они должны были возвратиться только в четверг. Кто же этот нахал, рискнувший помешать ему?
— Негет! — раздраженно крикнул господин пастор.
В дверях появилось испуганное круглое лицо горничной Леэны.
— Что тебе нужно? Разве ты не знаешь, что в эту пору я тружусь в святом уединении и никого не принимаю?
— Церковный староста, юугуский Сийм, ждет уже давно и просит господина пастора принять его.
— Принять его? А за что же ты жалованье получаешь, если за порядком в доме следить не умеешь? Разве староста не знает, где живет кистер?
— Сийм говорит, что кюласооский Реэдик из Руусна при смерти, но не велит посылать за господином пастором. Этак он и умрет без причастия.
— Что? Хочет умереть без причастия? Пришли сейчас же сюда Сийма!
Минут двадцать спустя господин пастор Альфред Гиргенсон в пароконной коляске с поднятым для защиты от дождя верхом заставлял сидящего на козлах кучера гнать что есть мочи. Совершение обряда крещения в приходе Каугатома было делом кистера и школьных учителей. Иногда (хотя и реже) господин пастор поручал заботам кистера и отпевание усопшего, но если кто-нибудь только собирался умирать, тут уж — извините — Гиргенсон сам давал каждому прихожанину отпущение грехов. Господин пастор твердо решил добиться того, чтобы в его приходе ни один взрослый не умирал без причастия. Поэтому в пределах власти каугатомаской церкви гибель на море и любая другая внезапная, случайная смерть была почти в опале. Во всяком случае, пастор придирчиво допрашивал родственников покойного, чтобы узнать, не погиб ли он без покаяния по их небрежению или злокозненной медлительности.
Нынешний случай, если верить Сийму, был совершенно неслыханный. Умирающий запретил родственникам обращаться к пастору и хотел уйти из мира сего без причастия. Хорошо еще, что староста пронюхал об этом в последнюю минуту и кинулся на церковную мызу. «Сийм все же верный человек,— подумал пастор.— Если бы все прочие старосты проявляли такую заботу и рвение, всякие безбожные дела в приходе случались бы гораздо реже».
— А этот сочинитель пакостных песен, этот слепой Каарли, или как они его зовут, тоже живет в деревне Руусна?— спросил пастор у кучера.
Однако Антс был поглощен понуканием лошадей и потому не сразу услышал обращенный к нему вопрос, так что священник вынужден был сердито повторить его.
— Там же, там же, в Руусна,— ответил кучер, повернув к пастору мокрую' от дождя голову.
— Ты скажи там кому-нибудь, чтобы они его прислали завтра ко мне в пасторат,— обронил пастор.
До Гиргенсона и раньше доходили от юугуского Сийма жалобы на слепого сочинителя дерзких песен, но, как «поэт-философ», пастор не хотел вмешиваться в суетные пустяки. Главным было отпущение грехов. Но теперь, когда старик (как говорит Юугу) осмелился затронуть своей Грехней самих господ помещиков, пастор не может уже остаться безучастным зрителем.
— Как фамилия сочинителя этой брехни?— спросил пастор.
— Тиху, Каарель Тиху,— ответил Антс. Он служил кучером церковной мызы еще при прежнем пасторе, старом Эдерберге, и знал по имени почти всех жителей прихода.
— Фамилия умирающего, к которому мы сейчас едем, тоже Тиху. Они родственники?— спросил пастор.
— Весь род Тиху происходит от одного корня, все они выходцы из Рейнуыуэ.
— И Матис Тиху?— Гиргенсон старался вспомнить этого чернобородого, остроглазого мужика. Церковные сборы, правда, были им уплачены, но тесть пастора, барон Ренненкампф, называл его настоящим крамольником.
— Реэдик ведь отец Матиса!— сказал кучер Антс, дивясь тому, что господин пастор, считающий себя умным человеком, не знает и половины того, что происходит в Каугатома.
Но разве смел кучер рассуждать об уме своего барина? Ведь у господина пастора было много других забот: ведение большого хозяйства церковной мызы, много напряженной да еще большой приход с сотнями Яанов, Матисов и Реэдиков. Что же удивительного в том, что он не мог всех сразу запомнить? Да-да, Матис Тиху, сын Реэдика Тиху,— Сийм тоже что-то вроде этого говорил. Умирающий отец отталкивает руку пастыря, не хочет отпущения грехов, сын — крамольник, их родич Каарель Тиху сочиняет глумливые песни — хорош выводок собрался!..
— Гони!— прикрикнул господин пастор.
Кучер хлестнул кнутом жеребцов, и коляска господина пастора покатилась по береговой дороге, к деревне Руусна.
Сандер и его мать Вийя, единственные теперь работники в семье Кюласоо, чинили развалившуюся местами каменную ограду лежащего под паром поля, когда вдалеке на береговой дороге показался экипаж. Видно, кто-нибудь из бар — то ли из имения, то ли с церковной мызы. А откуда и куда он едет и что за дела у проезжего барина — какое было до этого дело людям, работающим у ограды?! У них и своих забот достаточно.
Хозяин Матис, после того как развесил сети в амбаре, взял свой ящик с инструментом и уехал из Каугатома на корабле старого Хольмана плотничать за море (из каждой семьи уходил кто-нибудь, а у некоторых по двое и по трое). Даже семнадцатилетний Сандер, несмотря на молодость, просился с отцом, но тщетно — Вийя осталась бы до осени единственной работницей на всем хуторе. Старший сын Пеэтер не то четвертый, не то пятый год жил в Таллине (видать, он и останется городским жителем), а старики уже не годились в помощники. Аню еще кое-как, с грехом пополам, летом суп сварит, а старый Реэдик как раз весной, перед ходом окуней, совсем слег и, судя по всему, уже не поднимется дела двум и даже трем взрослым работникам? Пахотная «земля» здешних полей отличалась от берегового гравия только тем разве, что от частого ковыряния сохой камни поистерлись и стали глаже обычного. И если хочешь получить урожай ржи хотя бы сам-пят, то нужно всю зиму неустанно, воз за возом, возить на поле морской ил — навоза, что лежал в хлеву, едва хватало на клочок огорода. Покосов на хуторе Кюласоо было целых десять десятин. Но все больше негодные, бросовые: болото, утыканное камнями, заросшее ни на что не годным ольшаником, где и косить-то не было смысла. Каждый год приходилось брать у помещика исполу несколько десятин покоса, за Сутруметса, чтобы к зиме набрать хоть плохоньких возов двадцать сена для меринка и тощей коровенки. Все лучшие прибрежные покосы с тучной травой мыза мало-помалу забрала в свои руки (а кое-какие лакомые куски, конечно, оставила своим кубьясам, кильтерам и лесникам). Вот почему здешним крестьянам каждую весну труднее всего было с сеном: оно всегда кончалось раньше, чем можно выгонять скот на подножный корм.
Работы хватало и матери, и Сандеру, поэтому они даже сегодня, в дождливую, неподходящую для пахоты погоду, не решились остаться дома. Ограда каждую весну требовала хозяйской «проходки»: упавшие камни тщательно укладывались на прежнее место, чтоб не попадали летом под косу на межах, где все же росла трава получше.
— Коляска церковной мызы,— признал наконец Сандер, уложив широкий плитняковый камень на ограду и осматриваясь.— Смотри, сворачивает от Луугумяэ к деревне.
— Да, правда,— подняла теперь голову и мать.— А вдруг к нам заявится — из-за дедушки.
— Мы его не звали — откуда ему знать?— ответил Сандер.
— Станет черный ворон ждать твоего приглашения, коли запах крови в нос ударил, как же!— сказала Вийя и сама испугалась такого оскорбительного для господина пастора сравнения, сорвавшегося у нее с языка.— Может, просто так едет мимо деревни в другое место,— сказала она, словно желая смягчить резкость своих прежних слов.
Коляска проехала мимо низеньких береговых хат бобылей Раннавялья и свернула в узенькую улочку, между Корисоонийду и Леэснапыллу, потом с грохотом прокатила по открытой дороге Кюласоовялья и, взяв влево, в чуть зеленеющий березняк Васикакопли, исчезла из глаз Сандера и Вийи. Весенний дождь продолжал моросить, а мать и сын снова принялись за укладку камней. Только когда грохот колес внезапно стих где-то на краю деревни, они внимательно прислушались.
— Наверно, зашел-таки к нам,— сказал Сандер, бросив работу.
Мать и сын чуть не бегом бросились домой.
Дворовые ворота были сорваны с петель пасторской коляской (были повреждены и несколько елок вдоль изгороди, посаженных Сандером в защиту от холодных северных ветров). Кучер поставил коляску с жеребцами на зеленой лужайке, за увитой хмелем изгородью, и в полутемной прихожей примащивал на деревянной вешалке свой мокрый плащ. Пастор уже стоял у кровати старого Реэдика, а бабушка Ану трясущимися руками старалась зажечь пару сальных свечей, чтобы укрепить их на столе по обе стороны молитвенника.
— Итак, возлюбленная душа,— прозвучал в низкой, сумрачной комнате голос пастора (он произносил «возлюбленная» вместо «возлюбленная»),— покайся своему богом призванному проповеднику слова божьего в грехах своих.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26