А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— О! — невольно вырвалось у Гитлера. — Даже так! И как вам удалось это, генерал? — не удержался от вопроса фюрер.
Игнатьев вначале перевел вопрос Сталину, а затем ответил:
— Я был в свое время военным агентом России в Скандинавии…
Сталин чуть заметно улыбнулся и пояснил:
— Товарищ Игнатьев в прошлом— граф, а сейчас, как видите— красный генерал… Живое связующее звено между старой и новой Россией… Между прочим, Алексей Алексеевич служил в царской армии вместе с будущим маршалом Маннергеймом…
Да, эти русские умеют удивить!
Фюрер вдруг понял, что он никогда в обстановке встречи на высшем уровне не чувствовал себя так свободно уже с первых ее минут! Раньше ему всегда приходилось играть, а тут — он чувствовал это острым чутьем публичного политика и вождя — нужды в игре не было.
Не было потому, что Сталин уже первыми минутами общения начисто исключал какую-либо игру. Теперь фюрер понял, почему Риббентроп был так восхищен атмосферой кремлевских приемов. В Европе дышали изысканными искусственными ароматами, а тут был чистый здоровый воздух, окружающий, черт побери, нравственно весьма здоровых людей…
Это было новым и непривычным для Гитлера. Но это — не раздражало. Фюрер уже начинал догадываться, что Сталину была присуща высшая простота стиля, заключающаяся в том, что стиля, как чего-то продуманного, не было. Была сильная, крупная, уверенная в себе и в своей стране личность, для которой никакая поза невозможна уже потому, что абсолютно не нужна.
И этот граф-переводчик… Родом из старой России, он тоже явно дышал той же простотой, что и его вождь…
Все это пронеслось в уме фюрера мгновенной, переплетающейся чередой мыслей, чувств, догадок и прозрений… Но надо было что-то говорить, и он вдруг неожиданно для себя сказал тоже просто:
— Вот оказывается как! Старая Россия и новая оказывается связаны крепче, чем я думал!
— У нас и с Германией давние связи, господин Гитлер, — улыбнулся Сталин… — Я хотел бы вам прочесть несколько строк, — и Сталин, сделав паузу, прочел:
Есть между нами похвала без лести,
И дружба есть в упор без фарисейства,
Поучимся ж серьезности и чести
На Западе у чуждого семейства…
Скажите мне, друзья, в какой Валгалле
Мы вместе с вами щелкали орехи,
Какой свободой мы располагали,
Какие вы поставили мне вехи…
После каждой строчки Сталин делал паузу для перевода, однако музыка стиха от этого не терялась. Игнатьев же переводил блестяще… Рифмы при переводе пропадали, а выразительность сохранялась, и воздействие ее было несомненно…
Гитлер стоял под чистым небом на чужом армейском плацу и поражался… Так с ним не знакомились никогда…
Он нередко сомневался — верна ли та или иная его политическая акция, но не сомневался в своей идейной правоте.
Когда он отдал приказ войти в демилитаризованную Рейнскую зону, он отчаянно трусил. Но вошел.
Он был мастером блефа потому, что никто — ни среди тех, кто ему противостоял, ни среди тех, кто стоял рядом с ним, не начинали с таких низов, как он… Вся эта парламентская и аристократическая публика всегда имела хлеб с маслом, даже если не ударяла палец о палец. Это были представители элиты. Они умели играть, но не умели вложить в игру ту страсть и жизненную силу, которая свойственна тем, кто не просто сделал себя сам, но сделал, поднимаясь с самых общественных низов…
Даже мелкий корсиканский дворянчик Наполеон знал лишь, что значит заснуть на голодное брюхо. Но что такое ночлежка, где засыпаешь на это голодное брюхо, ничем не отличаясь от бездомного пса?! Нет, с этим не был знаком даже Наполеон. Может быть, именно поэтому француз в решительный момент так и не решился использовать силу массы, толпы… Массы, преданной тебе и верящей тебе…
Из всех мировых лидеров изнанку жизни и борьбу не за успех, а за кусок хлеба знал еще только один — вот этот неторопливый русский… Ах, нет, не русский, грузин… Впрочем, все же — русский.
Гитлер колебался перед Судетами и во время Дюнкерка… Ведь поступок, действие могут и подвести. Однако он никогда не подвергал сомнению свои политические идеи! Убеждения его всегда были незыблемы.
Он верил в себя абсолютно, потому что давно глубоко запрятал в самые глубины души сомнения. Это не было ни манией величия, ни переразвитым самомнением. Был трезвый политический и личный расчет, подкрепленный и проверенный практикой: чем более уверенно и неколебимо он вел себя с окружающими, тем большее влияние он на них оказывал. Абсолютная уверенность давала хорошие дивиденды…
И вот впервые вглядываясь в эти прищуренные серые глаза, вслушиваясь в неторопливую речь, подкрепляемую редким взмахом руки, он впервые ощутил неуют и беспокойство.
Он впервые за долгие годы усомнился — а все ли его идеи верны? Вот стоит носитель идей, от его, Гитлера идей, отличных… Но так ли уж неприемлемы идеи, сделавшие вождем России такую личность, как Сталин?
А Сталин, посмотрев в глаза фюрера прямым взглядом, пригласил к входу в высокое здание, похожее на собор…
Начались взаимные приветствия и знакомство.
МАРШАЛ действительно оказался Ворошиловым, а полный мужчина представился коротко: «Жданов»…
Все прошли внутрь… Большое, просторное, но отнюдь не изысканное помещение занимал длинный стол, уже сервированный, причем роскошно…
Однако Сталин пригласил фюрера пройти дальше и пояснил:
— Я благодарен вам, господин Гитлер, за ваше быстрое согласие встретиться в Бресте… Сюда весьма просто добраться и из Москвы, и из Берлина, но это все же не отель «Бельвю», а крепость… К тому же — давно не приводившаяся в порядок. Сейчас здесь стоит несколько воинских частей, а солдаты — народ неприхотливый, мы-то с вами это знаем, потому что мы — сами солдаты…
— О, герр Сталин, вы тоже воевали? Где? На германском фронте?
— Нет, в нашу Гражданскую, а потом — в польскую войну, ту — давнюю… Так что с немцами я не воевал, как и вы, господин Гитлер, не воевали с русскими.
— Да, я был на Западном фронте, как и, кстати, генерал Гудериан…
— Я знаю… И. надеюсь, вы простите нам недостаток комфорта — все пришлось готовить за эту неделю, поэтому что-то могли и упустить…
— Я догадываюсь, герр Сталин, что вы не упускаете из виду ничего…
Сталин как-то по-домашнему тронул усы, улыбнулся:
— Вряд ли это возможно, господин Гитлер… Но я прошу вас отведать, как у нас говорят, русского хлеба-соли… Вы с дороги, а в России ни один уважающий себя хозяин не может допустить, чтобы дорогого гостя да не накормить. Там, — Сталин кивнул головой на стол за их спинами, — я предлагаю провести обед в вашу честь после первой деловой беседы, а сейчас я прошу вас, господ Риббентропа, Шуленбурга и генерала Гудериана закусить в узком кругу… А наши товарищи позаботятся о других ваших спутниках…
В соседний зальчик вместе со Сталиным, Гитлером и Риббентропом кроме Шмидта и Игнатьева прошли Молотов, Ворошилов, Жданов, Шуленбург и Гудериан.
Здесь тоже стоял стол, но круглый, накрытый на двенадцать персон — с запасом… Сервировка была тоже великолепной, хотя и простой. На столе стояли яркие бутылки «Старки», коньяка и водки, блистал хрусталь рюмок.
Пунцовые помидоры особенно подчеркивали нежную зелень салата. В хрустальных салатницах отблескивала свежая капуста, приправленная соусом провансаль, лежали «букетики» цветной, стояли сковородки с паштетами, блюда с заливным… Сочная клубника окружала золотые ананасы, гордо украшенные оперением, достойным индейского вождя.
Несколько глубоких хрустальных мисок были наполнены черной искрой.
Сталин пригласил к столу Гитлера, когда тот начал устраиваться, широким жестом пригласил остальных, сам сел рядом с фюрером, и некоторое время все были заняты тем, что не без удовольствия накладывали себе на тарелки то, что кому приглянулось. Слуг не было, но Сталин обязанность угощать фюрера взял на себя…
Перед Гитлером стояло несколько бутылок с минеральной водой, отдельная миска с икрой, блюдо с заливной осетриной, салаты… Его часть стола была почти вегетарианской— русские явно знали его вкусы, а Сталин еще и пояснил:
— Зная вашу склонность к хорошей минеральной воде, мы ее учли, но на стол поставили нашу, советскую воду из разных мест… Был бы рад, если бы вы попробовали все и выбрали, что понравится больше… И потом мы будем ставить перед вами то, что выберете…
Гитлеру стало приятно, и он, глядя на стол перед Сталиным, шутливо сказал:
— Я вижу, герр Сталин, что у вас тоже отдельный напиток, который вы, как я понимаю, выбрали уже давно?
У прибора Сталина действительно был поставлен хрустальный запотевший графинчик с чем-то прозрачным, как горный ручей… Сталин хитро улыбнулся и предложил:
— Я с удовольствием им с вами поделюсь, и заранее могу предположить, что он вам не будет противен…
Гитлер согласно кивнул, и Сталин налил из графинчика вначале фюреру, а затем — себе… Его примеру последовали остальные, и Сталин встал с рюмкой в руке, жестом попросив гостей сидеть…
— Я предлагаю тост за дружбу двух великих народов, за их взаимопонимание и будущее! Пусть они будут так же чисты, как и эти напитки в наших бокалах!
Сталин выпил, Гитлер с опаской сделал небольшой глоток и с удивлением обнаружил, что пьет чистейшую родниковую воду…
Сталин смотрел на него, весело прищурившись, и фюрер, тоже весело посмотрев на него, сказал:
— Ваш тост, герр Сталин, точен и глубок, и я с удовольствием к нему присоединяюсь. Ваш напиток можно пить без опаски!
ВРЕМЯ летело незаметно, напряжения не было… После завтрака Сталин пригласил фюрера пройти в другую комнату… За столом они договорились, что в первой беседе рядом с ними будут только Молотов, Риббентроп и Шуленбург.
И теперь Гитлер, разместившись в удобном кожаном кресле, перед которым стоял небольшой столик с «Нарзаном» — фюрер решил остановиться на нем, — осматривался, вполне довольный той обстановкой, в которой предстояло им поработать со Сталиным.
Тут не было и намека на интерьеры Бергхофа — сразу было понятно, что еще неделю назад помещение выглядело совершенно иначе. Но продумано все было отлично и со вкусом. Удобные кожаные кресла, диван, банкетки, столики с водой, фруктами и цветами, на стенах — несколько отличных пейзажей в чисто русском стиле… Освещение мягкое — настольные лампы и бра… Шнуры от бра не были скрыты, а тянулись от нескольких тройников в розетках — их повесили тут на время. Однако открытые шнуры были декоративно отделаны и не насиловали глаз.
Знавший толк в интерьерах фюрер все это заметил и оценил сразу, хотя одна деталь выбивалась из общего облика помещения —дальняя стена была зачем-то завешена с потолка до пола занавесью под тон стенам.
«К чему она?» — подумал Гитлер.
Сталин же, тоже устроившись в кресле, сказал:
— Я предлагаю следующий порядок наших бесед… Вячеслав Молотов в Берлине достаточно полно охарактеризовал вам наши конкретные проблемы… Вы в Берлине также весьма полно изложили ваши общие взгляды на будущее… Мне кажется, что пока нам не стоит сбиваться на частности и обсудить еще раз — уже лично — общие проблемы… А уже из них будут вытекать конкретные вопросы…
Гитлер ушам своим не верил — Сталин удивил его и тут!
Как! Фюрер все время пытался именно так построить беседу с Молотовым, но каждый раз натыкался на частокол молотовских вопросов. А Сталин сам это предлагает…
— О, конечно же, герр Сталин, это будет великолепно! И беседа началась…
Впрочем, в самом ее начале Гитлер не выдержал и поинтересовался:
— Скажите, герр Сталин, а где же ваша знаменитая трубка? Сталин добродушно улыбнулся, и комически разведя руками, ответил:
— Как мне рассказывали, на дверях своей мюнхенской квартиры вы повесили табличку «Курильщиков просят не переступать этот порог»…
Гитлер потрясенно замолчал. С такой предупредительностью на таком уровне ему еще сталкиваться не приходилось. Благодарно кивнув головой, фюрер начал:
— Ну, что же, вы справедливо заметили, что я в Берлине сказал уже многое… И сейчас хотел бы проиллюстрировать сказанное одной цитатой… С вашего позволения я зачитаю часть выступления Ллойд Джорджа в английском парламенте 17 ноября 1919 года… Он тогда заявил…
Тут Гитлер достал из папки два листка бумаги, один из которых передал Шмидту…
Затем он взял свой листик в левую руку поудобнее и начал читать:
— Не мне указывать, соответствует ли лозунг единой России политике Великобритании… Один из наших великих людей, лорд Биконсфильд, видел в огромной, могучей, великой России, катящейся подобно глетчеру по направлению к Персии, Афганистану и Индии, самую грозную опасность для Великобританской империи…
Гитлер бросил листик на стол и сказал:
— Как видите, Британия давно боится того, что я предлагаю вам… Но господин Молотов все сводил к Турции и Болгарии с Финляндией… Для нас важна Румыния — из-за ее нефти… Но так ли уж важна Болгария для вас? Я уже спрашивал господина Молотова — если вы даже войдете в Болгарию, сможете ли вы удерживать Проливы? Ведь угрожать вам может лишь английский флот, а он пойдет не по суше, а через Босфор… А от самой южной точки Болгарии до Босфора — двести километров турецкой территории…
Гитлер с любопытством взглянул на Сталина и Молотова, спросил:
— Вы что, собираетесь воевать тогда и с Турцией?
— Но если в районе Босфора будет наша военно-морская база и вы этот вариант поддержите… — осторожно предположил Молотов.
Сталин при этом молча, но вопросительно посмотрел на фюрера. Тот пожал плечами и ответил:
— Простите, но это несерьезно… Мы, — он укоризненно посмотрел на Сталина — начинаем все же сбиваться на детали, но хочу сказать, что Германия, ведя непростую войну, не может нажимать на Турцию, рискуя отбросить ее в англосаксонский лагерь… Думаю, — прибавил он сразу же, — и вы тоже не можете идти на подобный риск… Поймите, мне нужна нефть… И за ней приходится идти даже в Африку…
Сталин согласился:
— Это нам понятно… Рейх имеет право получить Ближний Восток как нефтяную базу— но спрашивается: на основе патронажа или колониального захвата? То же можно сказать о Центральной Африке… Я знаю, что вы, господин канцлер, всерьез и давно озабочены проблемами расширения ваших сырьевых возможностей.
Сталин повернулся к Молотову, а тот уже доставал из одной из папок два листика, один из которых подал Сталину, а второй — Гитлеру.
На плотном листе были отпечатаны по-немецки две цитаты…
Первая была взята из интервью канцлера Германии лондонской «Дейли экспресс» 11 февраля 1933 года: «Германия нуждается во многом из того, что могут дать колонии, и колонии нужны нам в той же мере, что и другим державам».
Вторая была из речи канцлера Германии 23 марта 1933 года в рейхстаге: «Мы знаем, что географическое положение Германии, бедной сырьевыми материалами, не гарантирует экономической самостоятельности нашему государству».
Сталин помахал своим экземпляром, тоже бросил его на столик и сказал:
— Это, — он ткнул в сторону листа пальцем, — можно иметь или за счет войны, или за счет политики. Можно — за счет и того, и того… Но колонии — это уже вчерашний день. Англия не продержится в Индии и десятка лет… Как ведущая сила Коминтерна, — Сталин сумел произнести последнее слово с явной иронией, — Советский Союз хорошо осведомлен о том, какие пожары могут вырваться на поверхность уже в ближайшем будущем… Так стоит ли Германии, не имеющей сегодня колоний, стремиться к простому восстановлению своего прежнего статуса?
Сталин прищурился:
— Не лучше ли стать на сторону обиженного, если ты и сам стоишь в позе обиженного? Нас, русских, обижали и обманывали часто… А ведь и Германию многие годы притесняли, не так ли?
— Версаль до сих пор жжет мне душу, несмотря на то, что этим летом я покончил с ним в том же самом вагоне, где ему было положено начало! — раздраженно отозвался Гитлер. — Однако…
— Однако, господин канцлер, посмотрим на карту… — Сталин встал с кресла, прошел к стене, завешенной занавесью, раздернул ее, и фюрер увидел, что стену от пола до потолка закрывала громадная карта мира…
Он пригласил подойти остальных и принялся рассуждать:
— Вот мы, Советский Союз… Вы предлагаете нам идти к Аравийскому морю… Что же, пойдем…
Сталин карандашом, захваченным со столика, повел линию…
— Между нашим Кавказом и Персидским заливом лежит Турция, а дальше — Сирия и юго-восточнее ее — Ирак… Сирия связана с Францией, Ирак связан с Англией, потенциально дружествен Германии, но в военном отношении слаб. Допустим, что мы сможем с вашей помощью усилить Ирак. Но что нам делать с Турцией? Сталин посмотрел на немцев, те молчали.
— Пойдем иначе — через Иран, — предложил Сталин. — С Ираном у нас хороший договор, и у вас там сильные экономические и политические позиции… Даже очень сильные… Но Иран независим, и через него мы идти не можем, не так ли?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82