А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

»
Но Буллит просто еще раз переспросил:
— Ваша позиция тверда?
— Говорю вам в третий раз: если поляки откажутся от русской помощи, я не пошлю защищать Польшу ни одного французского крестьянина!
Так и вышло на деле! И мы это увидим.
А как же с честью?
Да и что там такое эфемерное для многих понятие, как честь! Были же и реальные национальные интересы… И серьезная война им не отвечала. Им отвечала серьезная военная подготовка, им отвечал меч как ось мира…
Но подготовки к войне не было. Зато войну Англия и Франция начали…
Почему? Почему же они ее начали, не будучи к ней готовы? И почему они не готовились?
С точки зрения национальных интересов это было крайне глупо.
А наднациональных?
Вот то-то! Это был вопрос, несущий в себе и ответ. Если посмотреть на дело с такой стороны, то становится понятно, почему Англия и Франция не готовились. Ведь если бы они форсировали свою военную подготовку, то, имея мощные армии, могли бы вести себя с Германией жестко. И Гитлер мог бы просто испугаться очевидно неблагоприятных для себя последствий прямого военного конфликта, тем более войны на два фронта.
А могучим мировым силам была нужна новая война…
Ранее, перед Первой мировой войной, европейский «расклад» был таков, что общеевропейский конфликт не мог стать возможным без стравливания Германии и России.
И это было подло сделано… Вначале Россию Александра III — и так уже надежно запутанную в паутине внешних займов со времен Александра I, а особенно Александра II, — еще больше привязали к Западу займами, а организованными Витте русско-германскими таможенными войнами Россию оттолкнули от традиционно дружественной ей Германии.
Затем мужичков Николая II повели под пулеметный огонь войск кайзера Вильгельма II во славу Ротшильдов парижских и лондонских, а в конечном счете — во славу Уолл-стрита.
Стравить же Третий рейх и Советскую Россию для Запада было соблазнительней и желательней уже десятикратно.
Но ранее Россия и Германия соприкасались непосредственно — по границе русской части Польши. Теперь сразу, впрямую эту схему повторить было нельзя — общей границы не было.
И поэтому Гитлеру подставили Польшу… Дальний расчет был, конечно, и на СССР. Наш знакомец Гендерсон писал в Лондон 9 марта 39-го года: «Гитлер заявил в „Майн кампф“ совершенно ясно, что жизненное пространство для Германии можно получить только путем распространения на восток. Распространение на восток делает, однако, столкновение между Германией и Россией в какой-то день в значительной степени вероятным… Не является невозможным достижение соглашения с Гитлером…»
Да, дальний расчет был и на СССР, но — не обязательно. Ведь заранее не было известно, насколько успешен будет поход Гитлера. Ведь он и сам рассчитывал прежде всего решить проблему Данцига и «Коридора», а остальное — как повезет. Но в любом случае до войны он предполагал, что итогом войны будет некий мирный договор с некой послевоенной Польшей. А это означало, что между ним и СССР все равно располагалась бы Польша— пусть и обрезанная до своих естественных этнических пределов с Запада Гитлером и с Востока — Сталиным.
Поэтому для наднациональных сил и их «национальных» групп в Англии и Франции в первую очередь была нужна война в Европе как таковая, и обязательно— с участием Германии (собственно, иной и быть не могло).
Вот почему появились военные гарантии Польше и почему «демократии» не готовились.
Гарантии провоцировали поляков (уже после начала войны Бек спрашивал у эмиссара Ватикана: «А где же армии Гамелена?»)…
Гарантии обязывали англичан и французов и автоматически вовлекали их в конфликт.
А неготовностью «союзников» можно было объяснять необходимость вмешательства в европейские дела третьей «великой демократии» — заокеанской.
Итак, неготовой Англии надо было втравить Польшу в войну с Германией и объявить Германии войну формально. Затем можно было отсиживаться на острове и наращивать вооружения, постепенно включая в европейские дела США.
Что же до неготовой Франции…
Конечно, был риск падения неготовой Франции. Ну и что?! Ею жертвовали заранее… Что там элитарным «французским» «двумстам семьям» до каштанов Парижа? Каштаны из огня для них таскал весь мир, и весь же мир был для них домом…
Сентиментальностью же эти «семьи», как и любые бандитские «семьи», не отличались.
НА ЗАПАДЕ 3 сентября началась drole de guerre. В Германии она тоже получила образное название — Sitzkrieg («сидячая война»). Но в Англии для тех, кто хотел войны, пора наступала самая деятельная. 3 сентября — Чемберлен как раз обсуждал текст декларации о ее объявлении — Черчилль «согласился» стать первым лордом адмиралтейства, то есть военно-морским министром.
А 11 сентября президент США Франклин Делано Рузвельт, ФДР, направил ему «личное» письмо:
«Мой дорогой Черчилль,
в связи с тем, что Вы и я занимали аналогичные посты в годы мировой войны (первый лорд адмиралтейства Черчилль и помощник министра ВМС США Рузвельт. — С. К.), я хочу, чтобы Вы знали, как я рад тому, что Вы вновь в адмиралтействе… Я хотел бы, чтобы и Вы, и премьер-министр знали, что я всегда буду рад, если вы будете обращаться лично ко мне по любым вопросам, по которым, по Вашему мнению, я должен быть в курсе дел. Вы можете всегда посылать мне запечатанные письма с Вашей или моей почтой.
Я рад, что Вы закончили тома о Мальборо ( sic ) еще до того, как все это началось, и я с удовольствием их читал».
По всем правилам — божеским, человеческим и дипломатическим — это была, пожалуй, бестактность: глава иностранной, да еще и нейтральной державы при живом премьере направлял послание не премьеру, а одному из его министров. «Фиговые листики» в виде «личных» фраз об «аналогичных постах» и «о Мальборо», то есть о книге Черчилля и его помощников «Мальборо — его жизнь и время», скрывали мало что… Последний, четвертый том исследования о своем знаменитом предке сэр Уинстон издал еще в 1938 году, и ФДР — если уж так им восхищался, мог бы сообщить об этом автору и пораньше…
Сразу сообщу, что до февраля 1940 года Черчилль направил в США 5 (пять) безответных форменных отчетов о ходе дел… Рузвельт — в рамках все еще «интимной частной переписки» — ответил Черчиллю лишь 1 февраля 1940 года.
Конечно, Рузвельт знал то, о чем писал Черчилль, не хуже Черчилля. Это была просто «обкатка» технологии контактов, которым предстояло стать в будущем уже открыто официальными и регулярными…
Если перед Первой мировой войной сам брат-математик французского президента Пуанкаре говорил, что Пуанкаре — это война, то через четверть века синонимом войны мог быть Черчилль… В 1939 году Чемберлен записал в дневнике: «Шансы Черчилля на включение в состав правительства улучшаются по мере того, как война становится более вероятной, и наоборот».
Черчилль, Ллойд Джордж и бывший французский премьер, друг Литвинова Эдуард Эррио требовали в 1939 году немедленного подписания англо-франко-советского договора о взаимопомощи.
Черчилль же 4 мая 39-го года заявлял: «Нет никакой возможности удержать Восточный фронт против нацистской агрессии без активного содействия России… Пока еще может существовать возможность сплотить все государства и народы от Балтики до Черного моря в единый прочный фронт против нового преступления или вторжения…»
Так что — «ура» другу России Черчиллю?
Но у Советской России во внешнем мире было мало таких бесповоротных и талантливых врагов, каким всю свою жизнь ощущал себя Уинстон Леонард Спенсер Черчилль. Вся его натура, все существо было пропитано мироощущением элиты, олигархии, не оспариваемых никем прав имущего меньшинства на жизнь, достойную венца творения, однако прав на такую жизнь именно и только для имущего меньшинства.
Идея подлинной демократии (понимаемой в своем дословном переводе с греческого «демос», народ + «кратос», власть) была ему не просто чужда. Она ему была даже не ненавистна. Аристократ и прямой потомок аристократов, при игре так и не состоявшегося случая —9-й герцог Мальборо, он с младых ногтей формировался в атмосфере элитарности и избранности. И с молоком — нет, конечно же, не цветущей красавицы матери, украшавшей бальные платья двумя бриллиантовыми пентаграммами, а с молоком цветущей красавицы кормилицы малыш Уинстон впитывал психологию непререкаемого хозяина жизни. Да, в юности он мог подвергать свою жизнь опасности на Кубе, в Омдурмане и в Южной Африке… Да, он был хотя и заносчив, но обаятелен, хотя и сибарит, но с умением трудиться… То есть он не был химически чистым типом социального паразита. Однако он просто представить не мог себя существующим при таком порядке общества, когда нет хозяев и слуг, нет элиты и массы, а есть лишь свободная ассоциация свободных людей…
Всех, а не избранных…
Но, может быть, Черчилль тоже был готов к союзу с сатаной (то есть, в его понятиях — со Сталиным), чтобы изгнать дьявола-Гитлера?
Нет, к союзу с Советской Россией он призывал даже не в силу политического реализма, а с одной стратегической целью — не допустить сближения России и Германий, а тем более их прочного союза. С учетом того, что Россия ушла из-под власти наднациональной Золотой Элиты, а Германия — уходила, такой союз ставил в перспективе крест на всей англосаксонской, а точнее — мамоно-масонской, элитарной концепции мира.
Еще 19 мая 39-го года в палате общин обсуждался вопрос о переговорах с СССР с целью заключения военного союза…
Вначале Ллойд Джордж красочно и мрачно описал картины будущей агрессии и — что ж делать — признал, что Германии безусловно удался бы блицкриг в 1914 году, «если бы не Россия»…
О том же говорил и Черчилль:
— Если не будет создан Восточный фронт, то что будет с Западом? Без действенного Восточного фронта невозможно удовлетворительно защитить наши интересы на Западе, а без России невозможен действенный Восточный фронт…
Сэр Уинстон был, конечно, прав, но оставалось понять — а нужен ли действенный Восточный фронт России? И нужен ли ей вообще иной фронт, кроме трудового? Черчиллю и его Золотому Клану была нужна новая война — для новых военных сверхприбылей, для дальнейшего возвышения США, для нового стравливания Германии и России…
Но Советскому-то Союзу нужен был мир. Он-то уже жил в режиме 4-й пятилетки…
Да и Гитлеру была нужна не война, а Данциг и окончательное решение «польской» проблемы…
Если бы Черчилль был просто политическим реалистом, мыслящим национально, он — во всяком случае после 23 августа — должен был выступить против военных гарантий Польше. Он ведь сам заявлял, что гарантия Польше «не имела военной ценности иначе, как в рамках соглашения с Россией». Соглашения с Россией не получилось, и теперь гарантии служили делу не сохранения мира, а развязывания войны.
Однако Черчилль — за словом в карман никогда не лазавший и слывший блестящим оратором — к отмене гарантий так и не призвал. Напротив, уже после начала войны он признавался: «Все последние недели я больше всего опасался, что, несмотря на нашу гарантию, правительство Его Величества откажется воевать с Германией, если последняя нападет на Польшу».
Почему же он этого опасался?
Да понятно — почему]
ЧЕРЧИЛЛЬ разглагольствовал о «действенном Восточном фронте» не с пустой головы… «Гоноровая» Польша не могла его обеспечить ни в коей мере, хотя намеревалась войти в Берлин…
Германия была второй промышленной державой мира с выдающимися культурными, интеллектуальными и трудовыми традициями, а Польша…
А Польша была отсталой аграрной страной со слабой экономикой и напрочь прогнившим государственным строем (если то, что имела Польша, можно было назвать государством).
На оборону работало всего 57 фабрик, производивших стрелковое вооружение, порох, боеприпасы и артиллерию. Авиационная и танкостроительная промышленность имелась, но слабая во всех отношениях.
Модернизация армии проведена не была — у магнатов на оборону не находилось денег, а займы «покровителей» были схожи с военными гарантиями — вроде и есть, а вот же — и нет. Франция обещала заем и поставки на два с четвертью миллиарда франков, а выполнила обещание на 13 (надо же — с намеком, что ли?) процентов… На эту «помощь» был построен батальон танков. Англия обещала заем на 8 миллионов фунтов стерлингов, но не дала ни пенса.
Хватало, правда, шляхетских сабель, кавалерийских усов, шпор и гонора. Поляки верили в кавалерию намного больше, чем считавшийся конником Семен Буденный (на самом деле просто протестовавший против неумного отношения к взглядам на танки).
Характер будущего германо-польского конфликта понимающий человек мог легко представить себе при сопоставлении всего нескольких цифр, относящихся к вооружениям сторон…
Они были примерно такими:

Танки
Германия: 3200
Польша: 600
Самолеты
бомбардировщики
Германия: 1176
Польша: 146
истребители
Германия: 771
Польша: 315
разведчики
Германия: 356
Польша: 325
военно-транспортные и другие
Германия: 981
Польша: 56
Качественное сравнение бронетанковой и авиационной техники оказывалось для поляков еще более удручающим.
Численность войск была сопоставима, но качество тоже было у немцев выше (хотя рядовой польский улан или пехотинец могли сражаться порой весьма стойко).
Перед самым началом польской кампании вермахт ощущал себя не лучшим образом, и настроение в частях создалось не самое боевое. Как-никак это был для большинства дебют — если иметь в виду рядовой состав и младший офицерский корпус. А ведь под пули и снаряды идут прежде всего они — двадцати— и тридцатилетние…
Третий офицер штаба III корпуса Франц фон Меллентин напротив — рвался в строй и был прикомандирован к 5-му танковому полку, куда должен был явиться 1 октября 1939 года…
Нараставший «польский» кризис планы изменил, но уже скоро Меллентину предстояла фронтовая работа и в штабе корпуса. В последние дни августа части корпуса прошли по улицам Берлина к польской границе…
Берлинцы, глядя на походные, а не парадные колонны, были молчаливы и серьезны. Меллентину невольно вспомнились ликующие толпы, которые он видел десятилетним мальчиком в 1914 году. Теперь же ни население, ни солдаты не проявляли никакого энтузиазма.
И вот началось…
XIX армейский корпус генерала Гейнца Гудериана в составе 4-й армии генерал-полковника фон Клюге наступал из Померании в зону «Коридора», перерезая его. Промежуточная цель — родной для Гудериана старый немецкий город Кульм, переименованный поляками в Хелмно.
Земли Померании — это же и земли польского Поморья. Так уж здесь все наложено одно на другое… И теперь германская померанская пехота противостояла польской поморской кавалерии. Впрочем, поляки больше имели дело с танками, идя на них в атаку с холодным оружием. Сабля против брони? Что ж, смело и даже беззаветно, вот только — абсолютно безрезультатно…
4 сентября «Коридор» был прорван.
А 5-го в корпус Гудериана прибыл Гитлер…
Для командира корпуса это были не просто родные места, а еще и родина предков. Имением Гросс-Клоня владел прадед генерала — барон Гиллер фон Гертринген. Кроме могилы прадеда, там же была и могила деда — Гудериана, и в Гросс-Клоне же родился отец будущего танкового полководца. Мать его тоже родилась в округе Кульм.
Версаль отобрал у Гудериана родину, а теперь он отбирал ее у поляков обратно. И вот ехал в машине фюрера в направлении Кульма— Хелмно…
Они проезжали по местам вчерашних боев — фронт ушел вперед, и Гитлер спросил о потерях.
— Насколько мне докладывали, — ответил Гудериан, — 150 убитых и 700 раненых в четырех подчиненных мне дивизиях.
— Так мало? — удивился фюрер. — Полк «Листа», в котором я служил в ту войну, потерял две тысячи убитыми и ранеными после первого дня боевых действий!
— Ну а наши незначительные потери в боях против храброго и упорного противника следует объяснять эффективностью танков… Теперь, после наших успехов, вера в них сильно возросла!
На горизонте появились характерные башни…
— Это что — Кульм? — поинтересовался Гитлер.
— Так точно! В марте прошлого года я имел честь приветствовать вас на вашей родине, а сегодня могу принять вас на моей. Я родился в Кульме…
Гудериан напомнил фюреру о времени аншлюса, когда он встречал его машину, заваленную цветами австрийцев в Линце… Оба помолчали… А потом разговор перешел на проблемы улучшения конструкции средних танков «T-III» и «T-IV»…
Машина въехала в город… Население уже выбиралось из убежищ, и Гитлер тут тоже получил цветы… В Кульме-то жили тоже в основном немцы…
А фронт уходил все дальше — к Плоцку, к Варшаве… Уже 6 сентября в дневнике Гальдера появилась запись: «16.00. Варшава взята»…
Однако на самом деле передовые части 4-й танковой дивизии вышли на ближайшие подступы к польской столице 8 сентября… И те поляки, у которых не было поместий и которые уже при рождении могли рассчитывать в будущем на вечное владение лишь парой квадратных метров родной земли, защищали Варшаву до 28 сентября… Защищали стойко, под мощным артиллерийским огнем и воздушными бомбежками, неоднократно отвергая предложения немцев сдаться…
Что ж, не все в Польше стремились быть похожими на полковника Бека… Было там, как видим, немало и тех, кто хотел при любых обстоятельствах оставаться человеком…
Жаль только, что такие были в меньшинстве… В противном случае не стала бы возможной сама Польша беков и мосьцицких, а такая Польша — уважающая себя — могла бы отнестись с пониманием к чувствам другого народа и достойно уступить ему то, что ей не принадлежало… И генералу Гудериану не пришлось бы отвоевывать свой родной город с оружием в руках… Он ведь тоже воевал за родную землю, и 10 сентября генерал Гальдер пометил в своем дневнике:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82