А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

После чего Иаков прослужил ему еще семь лет за Рахиль, которую он любил куда больше сестры ее, потому что была она красива. По этой причине Рахиль стала презирать свою сестру Лию и сказала ей: «Вот видишь! Иаков с охотой прослужил ради меня семь и семь лет. Да, и он рад был бы проработать ради меня и семь, и семь, и еще семь лет».
Лия укорила свою сестру, сказав: «Неправильно это, так говорить о нашем господине». Но Рахиль не могла удержать языка своего, и случилось так, что слова ее дошли до ушей Иакова. И Иаков этим очень огорчился.
Обратился тогда Иаков к Господу своему и сказал: «Мое сердце склоняется к Рахили, но она в речах своих не так сдержанна, как положено женщинам. Потому что я нахожу ее красивой и ценю выше сестры ее Лии, которая некрасива, она возгордилась и перестала меня бояться. Скажи, как научить ее правильному женскому поведению и излечить ее от гордыни?»
«Не бойся, — ответил Господь Иакову. — Гордыня не украшает женщину, она готовит ей падение. Я исправлю ее». И тогда Лия родила Иакову десять сыновей, но Бог не отверз врат чрева Рахили, так что она оказалась бесплодной. Более того, Господь наказал ее еще и таким образом, что, несмотря на всю любовь, которую чувствовало сердце Иакова к Рахили, он не смог познать ее до тех пор, пока не минует время ее наказания.
И узрела Рахиль, что она бесплодна, и что муж не может ее познать, и что гордость завела ее далеко в скорбь и грех. И стала она унижена и воззвала к Господу в печали своей. И Господь услышал ее и разверз чрево ее, и муж смог познать ее. Рахиль родила Иакову двух сыновей, но чтоб она больше не впадала в грех гордыни, Господь в милосердии своем взял Рахиль к себе при рождении второго сына. Она похоронена в Вифлееме, который является домом неисчерпаемого изобилия.

Бекка послушно сложила руки на коленях. Когда проклятые глаза Адонайи впивались в нее вот так, как сейчас, ей казалось, что он обладает силой, способной сорвать с ее черепа весь толстый слой кости и читать ее мысли прямо с поверхности обнаженного мозга… Школьные книги, в которых говорилось об оружии, были полны рассказами о людях, знавших, как им пользоваться. Это, видимо, было Мужское Знание — как овладеть оружием, оно являлось частью самой мужской природы, чуждым и греховным для женщины. Сила заключалась в самом оружии. Вот, пожалуй, и все, что она помнила.
Он не должен найти револьвер, не должен его отыскать. Ее мысли бешено метались, подстегиваемые страхом перед тем, что Адонайя благодаря своей дьявольской проницательности способен догадаться о цели ее прихода, обнаружить второе дно у ящика и найти то, что там лежит. «Горожанин оставил револьвер моему па. Адонайя не должен заполучить его в дополнение к тому, что он уже украл. Я не допущу этого. — И в сердце своем Бекка дала безмолвную клятву мертвецу, лежавшему на столе. — Это будет наш с тобой секрет, па. Только наш. Я заплачу сколько придется, чтоб сохранить его».
— Где Хэтти, Адонайя? — Она заговорила, только чтобы отвлечь его от мысли о том, что она искала в этом ящике. А кроме того, она говорила для того, чтобы ослабить свой безумный и мгновенный страх перед этим человеком. — Ушла с остальными, которых ты убил?
— Хэтти? — передразнил он ее. — Неужели так в Праведном Пути обучают девочек величать своих матерей? — Острая булавка в его пальцах дрогнула, когда он расхохотался. — А его ты тоже называла по имени? — Он воткнул обмазанный чем-то липким конец булавки в труп и снова расхохотался. — Нет, Бекка. У твоей матери впереди еще годы жизни — хорошей работы и плодовитости. Мы заставили вашу хуторскую вещунью порыться в своей сумке, поискать, что там у нее есть, чтоб отпугнуть молоко из грудей Хэтти и поскорее подготовить ее для меня. Зелье, приготовленное этой каргой, сработало отлично, освободив чрево Тали, но если у нее ничего не выйдет, я пошлю за Линн. У нее тоже найдутся кой-какие способы.
Бекка тихо сказала:
— Грешно нарушать покой беременных или кормящих матерей.
Каменные глаза Адонайи сверкнули.
— Хуже, чем грешно. Это противозаконно. Но если Хэтти — кормящая мать, то где ее дитя, а? Может, ты мне скажешь, Бекка?
Бекка упорно смотрела на свои сложенные руки.
— А что касается брюха Тали, — продолжал Адонайя, — что ж, та бедная жалкая старушонка сказала мне, что зелье, которое она дала ей, было предназначено совсем для другого. Вот бывают же такие несчастные случаи! Да, наш мир — очень суровый мир. Но если мы будем беспрекословно следовать Слову Божию, то мы как-нибудь выживем.
— Когда же кончится ложь, Адонайя? Что это — грех, или преступление перед законом, или несоблюдение того, что предписывают обычаи? Ты лгал Хэтти. Ты внушил ей, что убьешь ее, если она не заставит меня заговорить.
Адонайя присел рядом с ней.
— Я скажу ей, что все обстоит иначе, когда мы с тобой покончим с этим делом.
— Ты хочешь сказать, что она об этом еще не знает? — Бекка еле обуздала боль, пронизавшую ее сердце при мысли о той пытке, которую сейчас переживает Хэтти. «Она ценит свою жизнь выше жизни Шифры, выше, чем жизнь рожденного ею ребенка, и все же я не могу не жалеть ее. О Пречистая Богоматерь, как могла ты позволить появиться на свет такому бездумно жестокому человеку, как Адонайя?»
Булавка теперь танцевала перед глазами Бекки, точно голова свернувшейся в кольцо змеи. Во рту у нее пересохло, смелость начала увядать. Ей были хорошо видны два-три беловатых зернышка, приклеившихся к чему-то серому, как дым, чем был обмазан конец булавки.
— О, она узнает, узнает, — гнусил Адонайя. — Я ей это постепенно расскажу. — Он задумчиво вертел булавку в подушечках пальцев. — Не сердись, что я так затянул это дело. Чего-чего, а времени у нас много. Мне же надо было испытать ее, верно? Отличная женщина — твоя мать. Вполне оправдает затраты на свою кормежку. Но мой родитель говорил мне, что она всегда была любимой женой Пола. Так как же я мог пустить ее к себе в постель, так сказать, подставляя спину собственной смерти (которой я, безусловно, не заслуживаю), не будучи уверен, что Хэтти служит мне от всего сердца. — Его свободная рука мгновенным движением зажала руку Бекки. — Но теперь я знаю. — Булавка вонзилась ей в руку так быстро, в самый разгар обманчиво мягкой речи Адонайи, что Бекка не успела отдернуть ее.
Бекка вряд ли расслышала его последнюю фразу. Ее слабый испуганный крик заглушил ее. Она откинулась назад, прижавшись спиной к столу, зажимая другой рукой больное место. Адонайя своими шершавыми губами выводил длинное заботливое о-о-о!
— Да простит меня Господин наш Царь, я, кажется, сделал тебе больно, Бекка? — Он даже не пытался скрыть всю фальшивость своей заботы. Он отшвырнул булавку куда-то в темноту за своей спиной. — Впрочем, это всего лишь булавочный укол и ничего больше. Ну-ка, дай твое бо-бо, и я его хорошенько поцелую. — Он снова потянулся за ее рукой.
Бекка отшатнулась. Вернее, попыталась отшатнуться. От крошечного пятнышка на тыльной стороне ладони по телу расходился странный холодок. Ее руки повиновались отданным волей приказам с какой-то нелепой замедленностью. Когда она попыталась ухватиться за край стола, чтобы отодвинуться от Адонайи, то между испуганной командой ее мозга и замедленной тягучей реакцией ее членов оказалась целая вечность.
Для Адонайи не составляло труда схватить Бекку в объятия и с притворной нежностью прижать ее к сердцу, отчего у нее в желудке появилось мерзкое кислое и жгучее ощущение.
— А ты уже не так застенчива, как раньше? И больше не боишься меня, правда? Если б боялась, так давно бы вырвалась, а сейчас ты вот так покоишься в колыбельке моих рук. Я же говорил твоей маме, что найду лучший подход к тебе, чем отыщет она. Хэтти, как мне показалось, не была расположена поверить этому, но я объяснил, что у меня для этого есть особый талисман.
Губы Бекки одеревенели. Она с трудом прошепелявила:
— Что ты шо мной шделал? Какой талишман…
— Магия, моя милая Бекка. — Его ладонь погладила ее волосы, а затем скользнула вниз к пуговицам блузки, которые он стал не торопясь расстегивать одну за другой. — Талисман, который не известен ни мужчинам, ни женщинам, его знают лишь те, кого уважают люди Коопа. Талисман бесценен — этакий миленький белый порошочек, чудо в мешке из грубой парусины, прибывшее в Миролюбие уже после праздника Окончания Жатвы. Да, мне оно принесло огромную удачу, это уж точно. И не только сейчас, когда оно помогает мне приручить одну дикую девицу и призвать ее к полному послушанию.
Он сжал ей грудь — ощущение, которое осталось почти незамеченным, пройдя сквозь черную пропасть оцепенения, разверзшуюся между разумом Бекки и ее телом. На мгновение на его лбу появилась морщина неудовольствия — Бекка поняла, что он знает, сколь бесчувственным становится ее тело. Тогда его рука так сжала ее грудь, что Бекка чуть было не закричала — от этого ощущения ей ускользнуть не удалось.
Адонайя оттащил Бекку подальше от стола и уложил на голом деревянном полу. Ее руки и ноги находились где-то на расстоянии многих миль друг от друга, так, будто ни кисти рук, ни стопы ног не были никогда частями одного тела. Она так и не уловила момент, когда он стал стаскивать с нее юбки, но зато почувствовала, как он грубо раздвинул ей ноги, так что одно колено со стуком ударилось о стол.
Зрение, обоняние и слух — вот все, что у нее осталось. Но этого было достаточно, чтоб отнять у нее убежище — уверенность, что все происходящее — лишь страшный ночной кошмар. Рот пересох. Когда он всем весом навалился на нее и просунул язык между ее губами, она почуяла горячую слюну с привкусом горелого цикория, яблок и хлеба.
Бекка попыталась ударить его, она призвала на помощь уроки, полученные у Марты Бабы Филы, которые она повторяла столько раз. Даже если твой противник крупнее тебя, даже если он повалил тебя на землю, все равно есть способы выкрутиться. Да они и были, и она помнила, как разучивала их, как овладевала шли. Но куда же они все подевались? Ее рука поднялась в изящном жесте, но Адонайя усмехнулся, перехватил ее в воздухе и сжал с такой силой запястье, что она даже ощутила боль.
— Ах, так ты тоже боец, Бекка? Пошла по стопам Пола? — Он грубо схватил в горсть ее лицо, так нажав при этом на подбородок снизу, что челюсти громко щелкнули. Медленно, медленно он вонзал свои ногти в щеки Бекки, с живым интересом наблюдая наступление той минуты, когда к ней придет ощущение боли. — Щепотка этого городского чуда позволила мне замедлить его движения до такого уровня, когда я смог справиться с ним. И еще меньше порошка потребовалось, чтоб взнуздать тебя.
Он вонзил ногти еще глубже, пока Бекка не застонала.
— «Ты будь осторожнее с этой штукой, Зах, — вот что я подслушал в разговоре горожанина и моего родителя. — Разбросай его по весне на поле, а осенью получишь богатый урожай. Понаблюдай и скажи нам, насколько больше ты соберешь зерна, чтобы мы могли сообщить об этом домой. Но будь осторожен. Эта штука годится только для поля! Если хоть крошка попадет тебе в легкие или под кожу, ты будешь парализован, и один Господин наш Царь знает, на какой срок». Парализован, — повторил Адонайя, скаля на Бекку сверху зубы. — Мне пришлось спросить у Линн, что значит это слово. — Он стал больно крутить сосок груди Бекки, пока она не издала громкий невнятный крик боли. — Но люди Коопа были неправы, Бекка! Их чудо помогло мне снимать урожай даже зимой.
Его рука между ног Бекки ощущалась ею как нечто неудобное, мешающее. Внезапно Адонайя заспешил, как спешит нетерпеливый ребенок, которому дали давно обещанную игрушку. Она почувствовала, что он вошел в нее. Боли не было.
«Видишь, мама, ты была неправа. Это вовсе не больно». Странная, полубезумная тень улыбки скривила ее губы. Она примет этот ужас, что обессилил ее, эту тяжесть, придавившую ее тело, это вторжение в ее недра, она примет это и превратит в повод для смеха. Этой шуткой она поделится с мамой — не с Хэтти, а с той мамой, которую Бекка когда-то любила. Хэтти живет, а та — другая — давно умерла, поэтому придется ловить призрак той матери где-то среди теней, чтобы кинуться всем своим измученным телом на пол, прижать призрак и поделиться с фантомом своими женскими секретами.
«Мама, зачем же ты так пугала нас рассказами о том, как больно это бывает впервые? Я ведь вообще ничего не почувствовала!»
И дух ее мамы тепло ей улыбнулся: «Ну, девочка, это потому что он тебя очень любит».
А вот это было смешнее всего. Ей так хотелось, чтоб был еще кто-то, кто смог бы посмеяться вместе с ней над такой отличной шуткой. Интересно, а Джеми нашел бы ее смешной? Ей пришлось до крови закусить губу, чтобы удержаться от громкого смеха.
Она заставила себя зрительно прокладывать дорожки сквозь лисьи волосы Адонайи, а потом попыталась связать все то, что он делал за прошедший день, с запахом, который исходил от его тела: «Запах древесного дыма… это значит, что он был возле кухни, а может, в роще… везут ли они убитых старух тем же путем, что и убитых детей?.. Котлы, пожалуй, слишком малы… Пища… разная… Наверняка он проверял зимние припасы…» Литания этих умозаключений уводила Бекку все дальше и дальше от той реальности, которая нависала над ней. Ее истинная сущность не имела ни плоти, ни костей, которые можно было бы унизить. Ее истинная сущность была так же далека от власти Адонайи, стремившегося подчинить ее, как и луна.
А он содрогался всем телом и рывками втягивал в себя воздух. Новый запах оскорбил ее обоняние. Когда он скатился с нее, она продолжала все так же смотреть в потолок. Она старалась создать лабиринт из рисунка древесных волокон на мощных балках, чтоб скрыться в его центре. Адонайе там никогда не найти ее.
Громада Адонайи возникла в поле ее зрения, разрушив все возведенные Беккой стены. Она закрыла глаза, чтоб не видеть его, но он рывком поднял ее на ноги и так встряхнул, что ей невольно пришлось взглянуть на него. Ее колени, видимо, сделаны из ваты.
— Что, не так страшно, как ты думала, а? Но в следующий раз я не потерплю твоих дурацких причуд. Девственница — еще туда-сюда. Ты сладенький кусочек, но у меня бывали и послаще. Если ты знаешь еще что-то, что может сделать тебя приятнее для мужчины, то я желаю, чтоб ты мне это показала. И побыстрее.
Он отпустил ее руки. Голова кружилась, и Бекка подумала, как странно, что ноги все-таки ее держат. Она попыталась сделать шаг, но тут же споткнулась, так что Адонайе пришлось подхватить ее, чтоб она не грохнулась на пол.
— Эва! Полегче! Ты скоро придешь в себя — может, через час, может, раньше. Порция, что я истратил на тебя, совсем крохотная. Видишь, уже и прежний цвет кожи возвращается.
Ее глаза последовали за его взглядом, ощупывающим ее тело. Все, что он оставил на ней, была распахнутая измятая блуза, спустившиеся вязаные чулки и туфли. Она засмеялась прыгающим сухим смехом, за которым не слышалось даже капли человеческого веселья.
Адонайя внимательно оглядел ее и покачал головой:
— Ну это уж чересчур!
Она не могла остановиться и хохотала до тех пор, пока не упала на грудь Адонайи, ухватившись руками за его рубашку. Он снова поставил ее на ноги, проявив столько же заботы, как если бы она была куклой, вырезанной из дерева. А она все еще смеялась, хотя по ее исцарапанным и покрытым ссадинами щекам уже текли слезы и она чувствовала, что они жгут ее, как маленькие раскаленные шарики.
Этот смех изменил Бекку сильнее, чем окаянная булавка Адонайи. Сквозь мокрые от слез ресницы она видела, как выражение его лица меняется от удивления к тревоге, от тревоги к недоумению, пока наконец он не уставился на нее с неподдельным ужасом.
Может, он решил, что она сошла с ума? Бекка знала — о таких случаях ходило множество рассказов. Сумасшествие иногда заразительно, в этом отношении оно ничуть не лучше больных легких. Теперь у нее было хоть и слабое, но все же орудие мщения, и она с радостью за него ухватилась, можно сказать, обеими руками. Она заставила себя хохотать еще громче, пока комки звуков, вылетавшие из ее груди, не стали походить на ревущее пламя, знаменующее конец мира. Она взывала из самых дальних, самых потаенных глубин души, из темно-багровой массы своего раздавленного сердца, чтоб ее безумие превратилось в огонь, который поглотит их обоих. Она хохотала и молилась так истово, что ей померещилось, будто она уже видит это пламя, а за ним — раскрытые объятия Джеми, ждущие ее.
Но ничто не ответило на ее молитву. Ничто, кроме молчания. Адонайя что-то бормотнул насчет того, что пришлет за ней позже, и выскользнул из комнаты. Бекка услыхала, что за ним звякнула щеколда, и поняла, что ее смех был недостаточно громок, но зато ее безумие оказалось сильнее тупой силы Адонайи. Она откинула голову назад и позволила слезам оросить ее виски. На вкус слезы были солоны, и к соли примешивался резкий металлический привкус крови.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51