А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Вряд ли на хуторе есть хоть одна книга, которую она прочла бы меньше двух раз.
«О па, па, если бы ты только знал!» — подумала Бекка. Книжка-призрак все еще была при ней… При ней, как всегда. Она не могла рисковать, оставляя ее в девичьей палатке, даже в собственной дорожной сумке.
— Я ведь ее спрашиваю, Пол. — Виджи понизил голос и придвинулся так близко, что Бекка ощутила сложную смесь запахов — клевера, табака и еще чего-то странного, чего она никак не могла определить; возможно, так пахнут те кислые желтые плоды, которые продавали торговцы Коопа на одном из прилавков рынка. — А сказки ты читала, Бек?
— Некоторые.
— А из тех, что называются волшебными?
Она вспомнила человека в броне и огромное чешуйчатое чудовище на картинке. Потом подумала о том, что читала в книжке-призраке: так было не всегда. «Вот о чем ты говорила мне, мама, даже тогда, когда читала мне волшебные сказки».
— Да.
— Тогда ты знаешь, как меня звать… и что я такое есть… мое правильное название.
— Вы… — Она взглянула на отца, ища в его лице признаков неудовольствия и не находя их. Лицо Пола не выражало ничего. — …Вы — гном.
У Виджи была необыкновенно приятная улыбка — таких она еще не видала.
— Отлично. Смела, умна и очень любознательна, готов поклясться чем угодно! — Он поглядел на Пола. — Еще один Елеазар, а?
Пол засунул руки в карманы и гордо выпятил грудь.
— А почему бы и нет? Они ведь кровные брат и сестра.
— О, я об этом не знал. В моей огромной голове должно поместиться очень много знаний, чтоб довести это маленькое тельце до спокойной смерти.
— Ты нас всех переживешь, Ви… — Пол остановился, сморщил нос, а потом громко чихнул. Неудивительно — рынок был насыщен самыми экзотичными запахами и еще большим количеством пыли, поднимаемой колесами телег. Расчихаться мог кто угодно.
Бекка видела, как ее па вытащил из нагрудного кармана рубашки свой носовой платок. И одновременно оттуда же вылетел маленький мешочек, небрежно завязанный бечевкой, содержимое которого рассыпалось по пыльной земле рынка.
Девушка испуганно вскрикнула и упала на колени рядом со своим па. Ей не требовалось подтверждения, что рассыпалось нечто очень ценное. Опытные семена, назвал их отец, и при этом он действовал так, будто в мешочке хранились какие-то священные таинства, а вовсе не твердые, белые, похожие на гвоздики зерна.
Семена — это семена. Их нельзя терять, нельзя выкидывать. Острые глаза Бекки замечали каждое зернышко, валявшееся в пыли, задолго до того, как ее пальцы подбирались к нему, чтоб спасти и убрать подальше. Когда она собрала столько зерен, сколько могла удержать, она протянула отцу то, что лежало в ее сложенных чашечкой ладонях.
Но он не обратил внимания ни на Бекку, ни на ее драгоценные семена. Он все еще стоял на четвереньках, подобно большому хищному зверю, хотя на земле уже давно не осталось несобранных семян. Подбирая своими грубыми пальцами невидимые Бекке зерна, он шепотом обменивался с Виджи какими-то секретами прямо на людной торговой площади.
— …дела в Благоговении?
— Плохо… кое для кого. Женщины с грудными детьми заблаговременно начинают присматривать потайные местечки, где можно укрыться. Мать Тазара ведет себя так, будто все уже кончено, будто она намерена командовать всеми остальными женами, ибо точно знает, чью задницу им придется лизать, коль они хотят сохранить своих деток.
Пол покачал головой и поднял еще одно зернышко, которого там отродясь не бывало.
— Дура. Я знаю Тазара. Он неплохой парень, но всегда делает только то, что полагается делать. Он не станет заводить любимчиков, даже если речь пойдет о его собственной матери. Ты уверен, что именно он станет…
— А у нас все равно больше никого подходящего нет. Разве что явится какой-нибудь бычок со стороны. В чем я сомневаюсь. Все тут видели, каков Тазар был на ринге в прошлый праздник. Если им так хочется помереть, так проще это сделать у себя дома.
— Бедняга Джед.
— Ну Тазар знает способы, чтоб проделать это быстро, а это куда больше, чем сделал Джед для своего отца. — Глаза гнома сузились. — Никогда ему не прощу, что он заставил Да умирать так мучительно и долго.
— Твой отец заслуживал лучшего, Виджи… — Пол встал, стряхнул горсточку собранных им зерен обратно в мешочек и вытер пыльные руки о свои штаны. — Но разве многие получают то, что они заслужили…
— Па…
Пол наконец был вынужден заметить Бекку, стоявшую перед ним с пригоршнями семян, перемешанных с пылью. Но вместо благодарности за усердие он сердито прошипел:
— Чтоб тебя Господин наш Царь прибрал к себе! Неужели всем моим дочкам ниспослано наказание иметь такие длинные уши? Какое право ты имела подслушивать наш разговор? Я намерен…
Виджи тронул его за локоть.
— Возьми у нее семена. Пол. — Его голос казался мягче его собственной кожи, а глаза не отрывались от лица Бекки. — Говори с ней нежно. О да, говори нежно и мягко с этой девушкой, рожденной от чресел твоих. Ибо несет она на плечах тяжкий груз, а предстоит ей вынести куда больше.
Бекке хотелось громко закричать. Ей хотелось отступить назад, повернуться к ним спиной и без оглядки бежать домой. В ее сердце вошел новый страх, черный ужас перед тем, что этот человечек, словно вышедший из сказок, сию же минуту возложит на нее свои неправдоподобно мягкие руки. В его голосе сейчас не было и следов былого оживления, он трансформировался в неестественно тихий и монотонный звук, от которого золотистые волоски на руках Бекки встали дыбом. Ей хотелось криком предостеречь отца, заставить его переломить этого коротышку надвое, чтоб он защищал ее, как положено настоящему альфу защищать своих женщин. Но она знала, что па не послушается ее, и понимала, что слова карлика содержат в себе силу, способную навсегда сокрушить мир, к которому она так привыкла.
— Что прячешь ты, дитя? — сказал Виджи, продолжая упорно вглядываться ей в глаза. Это было одновременно и утверждением, и вопросом. — Тайна эта слишком глубока для моего внутреннего взора, но я знаю, что она существует. Не спускай с нее глаз, Пол. Будь для нее щитом, будь скалой, будь Бараком для этой Деборы. Приходит конец убийствам, и слышна уже новая песнь, которую время возносит к луне, и реки ищут путей из моря…
Виджи трясло. Это нисколько не походило на дрожь, вызванную страхом. Это был спазм, сотрясавший все его тело, от которого стучали зубы, а кости скелета дергались в разных направлениях. Он свалился на землю, молотя по ней руками и ногами. Бекка не могла оторвать от него глаз, она с невероятной силой прижимала к губам побелевшие пальцы. Зерна просыпались у нее из рук, когда па упал на колени возле Виджи, вытащил у него из-за пояса палочку с глубокими следами зубов и с большим усилием вложил ее между крепко сжатыми челюстями карлика.
Вокруг них быстро собиралась толпа. Бекка слышала голоса, шептавшие:
«Это Виджи из Благоговения. Помоги нам Господин наш Царь, Виджи опять пророчествует!»
«Сила этих видений слишком велика для такого маленького тельца и для его лет».
«Истина для всех тяжела…»
В ответ прозвучал злорадный смешок:
«Ну, в его-то прозрениях далеко не все и не всегда истина. Я слыхал, что это мать обучила его тайным делам, чтоб он смог выжить. Она тоже считалась провидицей, иначе бы его отец никогда не дал Виджи увидеть хотя бы второй рассвет. Каждый раз, когда в Благоговении дело приближается к Чистке, к Виджи приходят „видения“, и судьба милует его еще раз».
Бекке очень хотелось узнать, кто это говорит, но она не осмеливалась обернуться и поглядеть. Ее глаза должны оставаться опущенными к земле. Даже если па сейчас полностью погружен в заботы о Виджи, то всегда найдутся языки, готовые позже доложить ему, что она нарушила правила поведения достойной девушки. Она решила избежать этого и, опустившись на колени, стала собирать вторично рассыпанные семена.
Наконец появились люди из Благоговения, привлеченные криками толпы. Па оставил Виджи на руках его родичей и увел Бекку в лагерь Праведного Пути. Он даже не спросил у нее о зернах, а у нее не хватило духу напомнить ему о них. Она все же умудрилась опустить их в свой карман и услышала, как сухие зерна шуршат по обложке спрятанной там же книги.
Большую часть пути они проделали в полном молчании, но как только показалась девичья палатка, Пол больно схватил Бекку за руку.
— Ни слова о том, что ты слышала от Виджи, Бекка. Ни словечка, ни шепотом, ни вслух! Ты меня поняла?
— Д-д-да, па. Ничего о том, что сказал Виджи.
— Молодец. — Он отпустил ее руку, круто повернулся и ушел, предоставив ей идти своей дорогой одной. Бекка решила быть покорной и хорошей дочерью и постараться забыть обо всем, что случилось; однако синяк на руке скоро почернел, а лицо карлика все еще стояло перед ее глазами, пока, наконец, брови, борода и вся плоть не сошли с него, оставив лишь обвиняющие глазницы черепа.
9

В раю хорошо, в раю лепота,
А ад у нас не в чести.
И нам тут с тобой на земле родной
Суждено одну ношу нести.
Вот я выбрал тебя за твою красоту,
И за ум, и за гордую стать,
И за то, что, уж если чего прикажу,
Будешь место свое ты знать.
Ибо женская мудрость — мужа любить
И покорно встречать судьбу.
А переть против бурь — это женская дурь,
И ты с нею будешь в гробу.

— Как тебе мое платье? — спросила Дел. Бекка никогда еще не видела свою сводную сестру такой взволнованной. Дел ведь никогда не теряет головы, Дел лучше всех знакомых Бекке людей умеет притворяться, и вдруг сейчас эта самая Дел не может скрыть, что она всего лишь девчонка, охваченная паническим страхом. Ночью ее уже как следует пронесло, да и не только ее.
Хотя все они за ужином почти ничего не ели, можно было только дивиться тому, как быстро все съеденное вышло из них. Если бы вскоре одна из пожилых хуторских женщин не пришла вынести их ночные горшки, то очередная девица со слабым желудком оказалась бы в весьма затруднительном положении. Те, кто был поздоровее, сделали все, чтобы помочь своим пострадавшим сестрам, а главное, позаботились, чтобы ни слова о ночных событиях не дошло до отца. Невозможно представить, какова была бы его реакция на одно лишь предположение того, что его дочери способны опозорить Праведный Путь.
— Ты выглядишь чудесно, Дел, — ответила Бекка, без всякой необходимости разглаживая ладонью белоснежную юбку родственницы. — Думаю, немало альфов затеют из-за тебя драку сразу же после первой фигуры нашего танца.
— Вруша, — с облегчением улыбнулась Дел. Из глаз девушки исчезло выражение страха.
Бекка с трудом выдавила ответную улыбку. Она чувствовала себя отвратительно, и лишь силой воли ей удавалось обуздать взбунтовавшийся желудок. «Я не заболею. Не позволю себе заболеть. Эта палатка и без того провоняла так, что в ней нечем дышать. Было бы свинством добавить к этому еще и свою долю». Бекка молилась, чтобы их очередь танцевать подошла поскорее, прежде чем жара, нервное напряжение и зловоние заставят ее последовать примеру более хилых родственниц.
Палатка, в которой их разместили, была куда жарче девичьей палатки в лагере, хотя и заметно превосходила ее по размерам. Брезент шатра был толстый, старый и черный. Никакой свет не проникал сквозь стенки — ни снаружи, ни изнутри. За туго натянутым входным полотнищем девушки с хутора Благоговение только что кончили танцевать на великолепном дощатом полу площадки, окруженной волшебными, изготовленными в городе фонарями, которые, так сказать, похитили у дня круг его яркого света и перенесли его прямо в созданное Господом Богом чрево ночной темноты. Но как бы ослепительно ни сияли наводящие страх прожектора, ни один лучик света не должен был проникнуть в этот шатер. Лишь один-единственный тусклый светильник свисал с потолка, и девушки еле-еле могли разглядеть друг друга в полумраке.
Бекка пыталась подавить в себе ощущение гнетущей тяжести от жаркого, спертого и вонючего воздуха. Ее платье промокло насквозь под мышками, тонкие струйки пота стекали по внутренним поверхностям бедер. Бекка подумала: не следует ли отнести хотя бы часть того неистовства, с каким, по слухам, плясали некоторые девушки, за счет чувства освобождения, которое они испытывали, выйдя из шатра на свежий воздух, где наконец-то можно было дышать?
Музыка все же доносилась туда, куда не мог просочиться свет. Плохо различимая, приглушенная толстым брезентом мелодия, как робкий вор, пробиралась в шатер. Струнные, ударные и духовые инструменты, собранные со всех хуторов, относящихся к Имению Добродетель, находились в руках тощих подростков и согбенных стариков, чье шаткое право на жизнь зиждилось лишь на том, как быстро и как хорошо сумеют они подчинить себе душу музыки. Прекрасно быть творцами музыки, думала Бекка. Она навострила уши, надеясь уловить из обрывков музыкальных фраз главную мелодию, исполняемую снаружи.
Женщинам заниматься музыкой не полагалось. Это считалось грехом. О, напевать они могли все что угодно, если было подходящее настроение. Временами от пения просто нельзя было удержаться. Например, во время стирки, когда однообразие движений и звуков — шлеп, шлеп, шлеп — способно было довести ум до исступления; песня служила тогда своего рода спасательным кругом, удерживающим работающих женщин на поверхности реальности. Нет, женщинам петь не возбранялось. Святая Дебора тоже пела под своим чудесным деревом, а Дева Мария песней утешала Сына, когда ангельский посланец Царя Ирода провожал их в страну изобилия — в Египет. Так что пение было для женщин делом естественным, и его от них ожидали.
А вот музыкальные инструменты — это совсем другая история. Это дело чисто мужское. Бекка подобралась поближе к выходу из шатра и попыталась представить себе, каково это — ощутить на губах вкус костяной флейты или как чувствуют руки тяжесть шейкера, когда крохотные шарики бьются о стенки его глиняной раковины, пока наконец тебе не начинает казаться, что это стучат маленькие кости.
«Слишком много костей». Ее пальцы сжались в кулаки, ладони были мокры от пота. Она обтерла их о юбку. Было бы ужасно, если бы рука Приски выскользнула из ее влажной ладони, когда они начнут водить хоровод. Дорого бы она дала, чтоб все было уже позади — и этот танец, и вся эта ночь. «Все было бы совсем иначе, будь тут Джеми». Но Джеми далеко — дома, в Праведном Пути. Бекка почувствовала себя такой же одинокой, как та неизвестная девушка, чью книгу она украла.
Книжка осталась там — в девичьей палатке, надежно спрятанная на дне дорожной сумки, так как сегодня Бекка никак не могла воспользоваться потайным карманом. Ее легкое бальное платье такое же тонкое, как и хлопчатобумажная рубашка, надетая под него. Когда Бекка и ее сестры выйдут на танцевальную площадку, там будет наверняка холодно. Однако вопроса о том, нельзя ли девушкам надеть что-нибудь потеплее во время праздника Окончания Жатвы, просто никогда даже не возникало.
«Я же слыхала, что говорили местные женщины насчет похолодания», — думала Бекка. «Совсем не такая, как в мое время, — сказала одна из них. — Тогда мы были счастливы, что надевали воздушную одежду хотя бы на одну ночь. В это время года погода была такая же, как в разгар лета. А теперь я опасаюсь, что девчонки простудятся насмерть раньше, чем подцепят мужей». Как все странно. Времена года меняются. А сами годы? Изменения такие сильные, что даже старые женщины их замечают и помнят.
Входное полотнище вдруг откинулось, и ход мыслей Бекки прервался. У входа возникла старуха в простом платье из домотканой материи, хотя ее головной платок явно мог похвалиться городским происхождением. Спину старухи заливал яркий свет фонарей танцевальной площадки, но в руках она держала обыкновенный довольно тусклый фонарь, подняв его до уровня лица, так что ожидавшие своей очереди девы могли видеть, что она такой же человек, как они сами. Ходили рассказы, что однажды женщина из Имения насмерть напугала целую палатку девушек, войдя к ним без предварительного оповещения и не освещенная привычным для них домашним светом фонаря. Они сочли ее ангелом смерти, который явился за ними, и их сердца остановились.
В этой старухе не было ничего ангельского.
— Это Праведный Путь, что ли? — прокаркала она. Никто не осмелился подтвердить ей это. — Отвечайте, а то так и сгниете там, где сидите! Я спрашиваю, ваша ферма называется Праведный Путь?
Бекка готова была поклясться, что слышит, как пересохший язык Приски трется о ее не менее сухие губы. Наконец эта перезрелая девица смогла с трудом произнести:
— Мы из Праведного Пути.
Старуха фыркнула:
— Видно, на том пути произрастают изрядные дурехи. Ладно, пошли. Остались только вы да ферма Долготерпение, а потом сразу — борьба. Клянусь Господином нашим Иродом, если вы, девки, не поспешите, те молодые грешники перебьют друг друга задолго до того, как их вызовут на ринг.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51