А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


13

— Детка, во тьме притаилась беда,
Надо бежать, да не знаю куда.
Разве туда, где за дальней рекой
Райские кущи сулят нам покой.
Правда, играя туда не дойдешь —
С болью ложишься, с тоскою встаешь.
— Мама, а что там за белый покров?
— Это холодная россыпь снегов.
— Что там горит за полоскою вод?
— Жемчуг и яхонты Райских ворот.
— Кто там рыдает под галочий крик?
— Грешник — недавно умерший старик.
— Кружит зачем воронье над холмом?
— Тише, родная. Об этом — потом.
Смерть и страданья царят на земле,
Радость лишь завтра, а завтра — во мгле.
Ангелов сонмы асанну поют…
Слышишь, малютка, к воротам идут…
В Рай пропустите дочурку мою,
Славу Творцу своему пропою.
Грешников мертвых омою тела,
Лишь бы в Раю моя дочка жила.
Спи, моя мышка, под древний напев…
— Мама, мне страшно… там прячется лев.
— Спи, дорогая, не страшен нам он.
Криком прогоним и льва, и ворон.
Грудь разорву, душу выжгу дотла,
Лишь бы в Раю моя дочка жила…

— Итак, Эпл все же получила своего суженого? Вот и чудесно! — Мать Бекки бросила на нее быстрый взгляд поверх пушистой головы Шифры, а ее губы беззвучно добавили: — Наконец-то.
Бекка прижала пальцы к губам, чтоб удержать рвущийся наружу смех. Хорошо воспитанная Хэтти лишь изобразила слово, которое почти все на ферме произносили вслух, нисколько не стесняясь.
— Благоговение — отличный хутор, — вмешалась Кэйти; Она подняла на вытянутых руках рубашку, которую чинила, будто бы желала проверить качество своей работы, но Бекка видела, что руки молодой женщины подрагивают от сдерживаемого смеха. — И Приска последует за ней туда же.
— Да, этих двух избрали. Вот уж поистине чудо из чудес, — сухо промолвила Тали. Ее лицо до сих пор хранило отпечаток горя, что сильно старило Тали, хотя, как шепнула Хэтти Бекке, эта женщина снова понесла. — Если Пол действительно умен, то ему следует поторопиться с заключением этих браков, пока альф Благоговения еще жив… Второго такого дурака, который забрал бы у него с шеи этих двух девок, он уж никогда не найдет.
— Тали! — Хэтти переложила Шифру на руках. Голос ее дрожал от возмущения.
— Во всяком случае, ни молодой альф, ни один из других молодых альфов, — продолжала Тали. — Столько всяких событий произошло после праздника Окончания Жатвы… Похоже на то, как тень облака бежит по «созревающему ячменному полю. — Тали прикрыла глаза и процитировала: — Род проходит, и род приходит.
— Никогда еще не слышала из уст взрослой женщины таких сулящих беду слов! Стыдись!
Тали пожала плечами.
— Не боюсь примет. Больше не боюсь.
В разговор вмешалась Селена, которая сидела, отодвинувшись от Тали так далеко, как только позволяли стены гостиной.
— Что ж, для наших девушек этот праздник Окончания Жатвы был совсем неплох. — Ее слова прозвучали легко и хрупко, будто в воздух взлетел пепел от сгоревших в очаге поленьев. — И милочка Сара Джун тоже обручена, да так рано! Эта славная девочка ведь совсем еще ребенок.
— Только на два года старше моей Сьюзен, — отозвалась Тали, не поднимая глаз от шитья, лежавшего у нее на коленях, — если я правильно помню. Но что значит для мертвых время…
Селена побледнела и замолкла.
В беседу вмешалась Рэй, с той же стремительностью, с какой она кидалась прятать беспорядок на своей кухне.
— Подумать только, наша Сара Джун обручена с самим Вараком из Добродетели! Стать женщиной Имения в таком возрасте! Это такая честь для нас всех!
— Честь! — Приходилось только удивляться, что Тали удалось вложить в одно слово так много яда.
— Не огорчайся, Бекка, — продолжала Рэй, наклоняясь вперед, чтоб похлопать девушку по руке. — В следующий раз обручишься и ты. К чему нам спешить?
Усилием воли Бекка заставила себя держаться естественно. Одна мысль о следующем празднике сжимала ее сердце ледяной рукой. Хотя до него оставался еще почти год, она уже страшилась приближения жатвы. Достаточно плохо было, когда раньше ей приходилось жить в Праведном Пути с местным призраком в душе; теперь к нему добавился обгорелый черный фантом, чьи слепые, заполненные серым пеплом глазницы будут следить за каждым ее шагом по земле Имения Добродетель.
«О Джеми! Джеми! Не дай и этому году ускользнуть от нас! Что-то изменилось в мире, и все это чувствуют. Старые альфы уступают место молодым. Где-то… наверняка где-то есть место… есть способ, с помощью которого ты можешь стать альфом собственного хутора… нашего с тобой хутора. Джеми, мои сны полны страха, в них если не пылает пламя и не взлетает пепел, то горят светло-зеленые глаза. Спаси меня, спаси от моих снов!»
— Ты не заболела, детка? — заботливо спросила Кэйти. — Ты все еще в поре?
Бекка, чувствуя себя очень неловко, слегка изменила положение на скамейке.
— Все в порядке, — пробормотала она.
Хотя Бекка и была благодарна Кэйти за ее слова, которые избавили ее от собственных пугающих мыслей, но ей все же было неприятно, что та так свободно говорит о состоянии, Которое в лучшем случае можно назвать неудобным, а в худшем — неприятным.
— На этот раз у тебя началось, по-моему, чуть раньше, чем в прошлый, — заметила Селена.
— Селена у нас просто чудо, — сказала презрительным и глухим голосом Тали. — Успевает следить не только за собственной течкой, но и за теми, которые ее вовсе не касаются.
Рэй опять поспешила разрядить напряженную атмосферу в комнате:
— После праздника Окончания Жатвы у девушек нередко наступают сбои. У меня, например, после него все наступило чуть ли не на три месяца позже, но женщины моей фермы сочли это вполне нормальным. Да и мне потом это никаких неприятностей не доставило.
Хэтти качала Шифру на коленях и гладила ей спинку, пока та не срыгнула.
— Ну-ка, Бекка, положи сестренку в колыбель и принеси мне для починки белье Бабы Филы. — Она передала Бекке ребенка и добавила: — Да не задерживайся у нее. На вопросы о празднике отвечай коротко, насколько это позволяет обыкновенная учтивость. Она обо всем и так скоро узнает, когда придет время давать нашим невестам последнее наставление.
— Хорошо, мама. — Бекка отнесла Шифру в большую колыбель, стоявшую у самого камина. Она была рада хотя бы ненадолго оказаться подальше от благожелательной болтовни Рэй о таких стыдных вещах, как течка.
Укладывая девочку, Бекка с наслаждением вдыхала сладкий молочный запах чисто вымытого ребячьего тельца. Она протянула девчушке палец и улыбнулась, почувствовав, как крохотный кулачок крепко сжался вокруг него. Глядя на Шифру, она вслушивалась в то, что говорит ей сердце. А сердце говорило, что замужество может оказаться не такой уж плохой штукой, даже если ее мужем станет не Джеми. Когда она будет невестой и женой, ей уже не придется, войдя в пору, скрываться от мужчин, ощущать дискомфорт и неприятное беспокойное чувство в животе. Наоборот, с благословения Господина нашего Царя, она может понести! Ребенка! Дитя, которое заполнит все ее сердце. Ее сердце. Дитя, которое утишит тоску ее матки.
«Скорее, Джеми, — думала она, как бы надеясь перелить жажду собственной души в душу юноши. — Пожалуйста, мужай скорее, иначе, боюсь, я захочу иметь ребенка… от любого мужчины, раз этот ребенок будет моим… захочу больше, чем хочу тебя самого…»
— Бекка! — Резкий окрик матери вернул Бекку к действительности.
— Бегу, мама, — ответила она и взбежала по лестнице туда, где под самым свесом крыши гнездилась Баба Фила.
Ступеньки ведущей на чердак лестницы теперь были отлично знакомы Бекке. Она наизусть знала, какой писк или скрип издает каждая из них, ибо запомнила это, многократно тайком пробираясь сюда для встречи с безымянной девкой Бабы Филы, чтоб обменяться с ней уроками, согласно их тайному договору.
Голый пол казался босым ногам гладким и уютным, он был отшлифован многими поколениями женщин и детей Праведного Пути до такой степени, что говорить о каких-то щепках или занозах было просто бессмысленно. Бекка подошла к старинной дубовой двери возле самой лестницы и постучала.
— Войди и будь благословенна во имя Господина нашего Царя! — Голос Бабы Филы был скрипуч, но ясен. Услышав его и не видя самой старухи, определить ее истинный возраст было бы невозможно.
Бекка потянула за веревочку щеколды и вошла. Ее ноздри тут же наполнились знакомыми ароматами чердака. Она ощутила запах сухой древесины, хорошо прожаренной летним жарким солнцем, и запах старых книг, исходивший от таинственных ящиков, строгими рядами выстроившихся вдоль стен. Девчонка Бабы Филы уверяла, что даже сама старая карга не знает, что в них лежит, хотя старуха упрямо отказывалась разрешить Кэйти исследовать их содержимое. А еще тут пахло металлом всяких подносов, чаш, прочей утвари, предназначенной для еды, приносимой Бабе Филе. Но ни малейшего признака тухлого запаха испорченной пищи тут не замечалось. И ни крошечкой, ни каплей хорошей свежей еды здесь тоже не пахло.
Пылинки весело танцевали в солнечном луче, пробивавшемся в комнату сквозь единственное окошко, расположенное в треугольной части фронтона большого дома. Много раз Бекка и ее безымянная подруга сиживали у этого окна, пока Баба Фила храпела на своей циновке. Сквозь безупречно чистое стекло можно было видеть передний двор, а дальше открывался широкий вид через поля на запад. Это круглое окошко было двойником другого — в противоположном конце чердака. Его блестящий круг был виден со двора, но изнутри оно было скрыто нагромождением ящиков. Жилое помещение прилегало к небольшой окруженной стенами площадке, на которую выходила лестница.
— Подойди поближе, дитя! — Баба Фила сидела у окна, ее древнее скрюченное тело было втиснуто в деревянную качалку. Бабу укрывали тряпичные одеяла, так что садившееся солнце высвечивало лишь морщинистое лицо, похожее на печеное яблоко, и узловатые пальцы рук. Белая шапочка, напоминавшая скорее чепчик грудного младенца, скрывала то, что еще осталось от ее волос. Вдоль увядших щек свисали завязки.
Бекка повиновалась, присев, как того требовали правила учтивости по отношению к пожилым людям. Потом она огляделась, но прислуги не заметила.
Глаза Бабы Филы насмешливо сверкнули.
— Нет ее! — А когда Бекка удивленно открыла рот, старуха принялась смеяться. Ее смех походил на треск раздавленной ногой яичной скорлупы. — Ах ты, дитя, неужели ты не знаешь, что я обладаю силой, позволяющей мне читать людские умы?
— Я бы сказала, что это скорее чувства, мэм, а не умы, — парировала Бекка, частично вернув самообладание.
— Ты бы сказала? — Вещунья склонила голову набок, и довольная улыбка тронула ее губы. — И была бы совершенно права. У тебя острый взгляд. Он режет как нож — до кости. Нам кое-что известно о костях — тебе и мне, верно? Ну а теперь скажи, куда ушла Марта, и я сделаю тебе славный подарочек, если догадаешься.
— Марта?
Баба Фила вскинула свои холодные, покрытые шишками руки.
— Ах, это еще один секрет, который тебе предстоит хранить, девочка. Я знаю, что ты и без того таскаешь в себе в эти дни столько тайн, что ими можно заполнить всю землю. Да, я назвала ее Мартой, а почему бы и нет? Мы с ней проводим вместе много дней и ночей. Так почему же я должна обращаться с ней, как с животным? Даже старая кобыла мисс Линн, у которой все кости наружу, и та имеет имя. Формально, как того требует обычай, имени у нее нет, как и у всех служанок, которые тут были до нее. Но в память о нашем изгнании я дала ей имя. Раздели эту тайну с нами, дитя, но молчи. То, что мы знаем здесь, умирает сразу за дверью. Ни словечка внизу! — Последняя фраза звучала особенно твердо. В ее значении было невозможно усомниться.
— Я не скажу, клянусь Господином нашим Царем. — Бекка задумчиво погладила подбородок. — Но если ее тут нет, значит, она выполняет очень важное поручение. Может, помои пошла выносить?
Баба Фила раскудахталась и закашлялась.
— Так! Именно так! Я же знаю, что ты умница. Скажи мне, Бекка, это правда — мне ее поведал сквознячок — насчет праздника Окончания Жатвы? Правда, что Эпл, Приска и Сара Джун обручены?
— Да, мэм, в общем, правда.
— А то, что тебя пометил Варак?
Бекка чуть язык себе не прикусила, так она торопилась опровергнуть сказанное.
— Нет, мэм, он сделал предложение только Саре Джун.
— Я говорю не «обручился», а «пометил», девушка! Знаком Христа, сотворенным из земли, и все такое? — Баба Фила изобразила в воздухе крест на лбу Бекки. На этот раз в реакции девушки было больше страха, чем удивления. Вкрадчиво, голосом мягче падающих снежинок Баба Фила задала вопрос: — Ну и что ты теперь думаешь о силах хуторской вещуньи?
Тщательно взвешивая слова, Бекка наконец ответила:
— Я думаю, тут было достаточно разговоров о том, что случилось на празднике Окончания Жатвы, для того, чтобы часть их просочилась и сюда. Я бы больше удивилась, если б до вас не дошли столь важные новости. Ваша… Марта — это ведь ваши вторые уши, не так ли? И она бесшумно приходит и уходит, да и имени у нее нет, так что в умах местных жителей она как бы не существует. Именно так она и собирает для вас сведения. Я думаю, что с помощью ее ушей и ваших собственных вы научились слышать так же хорошо, как мисс Линн научилась видеть. И еще я думаю, что настоящая мудрая женщина должна воспитать в себе и то и другое умение.
— А мудрая женщина, значит, это ты? — На мгновение в глазах Бабы Филы мелькнуло выражение жалости. Старуха дотронулась до пальцев Бекки и погладила их. — Смотри и слушай, девочка, слушай и смотри. Погибают грезящие, ибо у них и уши, и глаза каменные. Звезды слепят их своим блеском, и они не замечают, что кто-то уже выкопал яму на их пути. Но те, кому светит пламя ума, выживают и в тяжелейшие времена, и в голодные времена, и во времена боли. Они знают, что существуют забытые пути, которые позаросли травами, но которые лишь ожидают, чтоб их снова отыскали.
— Но если тропа заросла, — Бекка говорила так тихо, что ее почти не было слышно, — если она скрыта от глаз, то для того, чтоб ее заново открыть, нужны не только острые глаза? Не может ли… может, для этого надо уметь грезить?
— О, свои сны ты тоже держи при себе, милочка, — согласилась старуха. — Только не следует опираться на одни грезы. Есть времена, когда глаза видят так много, что сердце перенести этого не может. Вот тогда сны способны исцелять. Есть времена, когда даже при твоем разуме ты можешь узнать непереносимо много для него.
Скрип ременных петель большой двери заставил Бекку обернуться. В дверях стояла девушка Бабы Филы, придерживая рукой упертый в бок свежеотчищенный ночной горшок старухи.
Баба Фила оттолкнула от себя руку Бекки.
— А теперь займись своим делом и прекрати мне надоедать, — рявкнула она. — Только потому, что у тебя течка, нечего изображать из себя поникший стебелек! Работай! В работе спасение женщин.
Бекка еще раз присела и пробормотала что-то насчет починки белья, но при этом не слышала ни собственных слов, ни ответа Бабы Филы. Даже пока девчонка отыскивала ночные рубашки, чулки и юбки, нуждавшиеся в штопке, Бекка продолжала слышать в своем уме отголосок слов Бабы Филы. Бекке было непривычно жарко, что, впрочем, могло быть еще одним результатом ее состояния. Но весь этот разговор об огне, о забытых тропах, о смерти грезящих…
«И сны? Они тоже умирают? — шептал Червь с лицом девушки из ночи бдения Бекки. — Тогда чем был голос, принесенный ветром от Поминального холма, как не дыханием безумия? Призраков, Бекка, не существует. Нет блуждающих душ, которые окликают тебя по имени. Мы — всего лишь сны. Реально же лишь то, что можно пощупать руками. По-настоящему умная женщина получает свои знания лишь таким образом».
Что-то тлело в груди Бекки. Это тление не давало искр, зато жар был такой, что, казалось, мог поспорить с любым камином. Тверже камня и яростнее солнечных недр были буквы, слагающие одно-единственное слово, слово, отрицающее горькое и непререкаемое определение того, что такое реальность и что такое ее противоположность.
НЕТ. И еще раз, и еще громче, и еще раскаленнее в сложенных лодочкой ладонях ее души: НЕТ!
Дасса обуглилась от той же искры отрицания и отказа, и эта искра вырвалась из ее души на крыльях реального пламени.
«И сожгла ее дотла в огне, который она разожгла сама, — шептал призрак. — Разве ты хочешь того же, Бекка? Ты хочешь этого? — Сонное личико ее крошки-сестры внезапно возникло перед глазами Бекки. — Ни одно семя не прорастет в обожженной пламенем борозде. Ни единого плода не даст обгоревшее дерево».
Девушка Бабы Филы трясла ее за руку.
— Эй! Ну-ка, проснись! Иначе слетишь, чего доброго, со ступенек лестницы. Баба хочет посмотреть, чему я тебя научила.
— То, чему я сначала научила тебя, — довольным голосом отозвалась старуха. — Через Марту я дала тебе важнейшие знания, которые тебе когда-нибудь могут очень пригодиться.
«Когда-нибудь!» — повторила про себя Бекка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51