А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Подмазав несколько лап, он узнал, где воры прячут добычу, и как-то подговорил девицу легкого поведения заявиться в притон воров с текилой, куда кое-чего было подмешано. Под покровом ночи, под храп мародеров, Скоупс нагрузил краденые артефакты в грузовик и взял курс на Мехико-Сити, намереваясь вывалить этот груз на стол директора Museo Archeologico , сопроводив резкими словами насчет охраны национального достояния.
И был бы героем, если бы эти чертовы мародеры не просекли его план и не сделали так, что его перехватили fе dе rales. Платона Скоупса обвинили в расхищении национальных сокровищ. Платона Скоупса – в расхищении! Ну а дальше, естественно, никакого участия ни в какой работе в Латинской Америке, ни в каком учреждении, что ведет исследования к югу от границы. Прощай, диссертация, как и публикации во всех научных журналах, кроме самых захолустных.
И здравствуй, Богом забытый исторический музей капитана Крюка, в самом сердце Пиджин-Фордж, штат Теннесси, основанный капитаном Горацио Крюком, героем испано-американской войны и одним из самых великих коллекционеров крючков для пуговиц. Крючок для пуговиц: предмет длиной от дюйма до фута с ручкой на одном конце и крючком на другом, чтобы продевать пуговицы в петли. Крючки бывают причудливые, бывают совсем простые, но с середины XIX века и по начало XX они были повсюду – тогда на ботинках и перчатках бывало больше двадцати пуговиц, а на одежде – больше сотни. Все застегивалось – от гетр до пиджаков и корсетов.
Крючки для пуговиц – кто их теперь помнит, тем более интересуется?
То же можно сказать и про Платона Скоупса. В свободное от каталогизации крючков время он раскапывал сортиры пионеров и выполнял анализы копролитов – окаменевших фекалий. Платон Скоупс, специалист по копанию в дерьме. Отнюдь не та искрометная карьера, что рисовалась ему когда-то.
Но вчерашний телефонный звонок из пещеры скоро все это переменит.
Скоупс услышал собственные слова, обращенные к репортерам:
– …осмотрен полицейским экспертом и мной in situ – то есть еще в пещере. Мы пришли к выводу, который еще требует подтверждения анализами, что это не убийство. По крайней мере не недавнее. – Он усмехнулся собственной шуточке, но по тупым взглядам репортеров понял, что она не дошла. – Этой мумии сотни лет. На высохшей теперь глинистой стене соседней камеры выцарапаны иероглифы, наводящие на мысль о жертве божествам плодородия.
Это их всколыхнуло.
– А как его убили? Что-то сексуальное? – спросила репортерша с телевидения, на октаву выше, чем когда спрашивала, не найдется ли здесь «диет-спрайт».
– Этого мы пока не знаем. Однако мумификация замечательная. Лучше, чем работа южноамериканских хиваро – без сморщивания.
– А можно на нее посмотреть?
– Пока нет. Может быть, завтра. Мы оставили ее на месте, чтобы до анализа не тревожить обстановку, в которой она лежит. Мумия полузасыпана упавшими детритами, которые могут дать ключ к ее происхождению.
Репортерша:
– А можете нас туда отвезти, чтобы мы поснимали на видео?
– Или фотографии сделали? – вставил стрингер, унюхавший возможность Сенсации.
– К сожалению, нет. До камеры добраться нелегко, а главное – нельзя нарушать целостность пола. Вход охраняется службой Парка. Кто знает – может быть, мы найдем следы людей, которые там его оставили, вы только представьте себе! Я надеюсь извлечь мумию завтра и доставить к себе в лабораторию…
Лаборатория, как же. В начальных школах лаборатории получше. Но Скоупс хотел, чтобы мумия оказалась у него как можно скорее. Пусть это не лучший метод с точки зрения науки – так быстро работать, но пещера могла оказаться на землях национального парка «Смоки Маунтинз», пока еще точно не было понятно. Если так, то археологи службы Парка захотят наложить лапы на мумию. И НАГПРА тут же высунет свою мерзкую харю. И другие ученые роем налетят.
– И что вы будете с ней делать?
– Фотографировать, обмерять. Снять рентгенограммы, компьютерную томографию сделать. Датировать с помощью углеродного анализа. И исследовать ДНК для определения этнической идентичности.
– Это мумия индейца?
Этого вопроса следовало ждать.
– Может быть, но, судя по виду, я бы не сказал.
– Тогда это пионер? Заблудившийся старатель?
– Маловероятно. Тело сложено в утробной позе, – Платон сложил руки на груди, подтянул колено, показывая, – а это обычное положение для древних захоронений. Что более существенно – мумия голая… – репортеры лихорадочно записывали, – и, как я сказал, мумификация замечательная. Пещера карстовая, это не шахта. Ничего в ней нет ценного, кроме небольшого количества гуано летучих мышей, и никаких признаков разработок или частых посещений. Все указывает на ритуальное захоронение тела.
Скоупс поднял руки, предупреждая дальнейшие вопросы:
– Завтра в два часа дня я смогу сообщить вам больше. Благодарю за внимание. Кто хочет еще газировки – не стесняйтесь.
Лампы видеосъемки погасли, репортеры потянулись к выходу.
Оставшись один, Скоупс перевел дыхание. Он знал, что рано еще было заводиться с репортерами.
«Но нет, – сказал он себе. – Важно было утвердить свою позицию. Это может означать целую научную монографию в признанном журнале. Только бы я не ошибся – падать мне ниже некуда. Я знаю, что инстинкт меня не обманывает. Предварительные данные…»
Размышления были прерваны хлопками. Медленными, ироническими аплодисментами. Скоупс обернулся на звук – ой! Директор музея, Хорейс Дакхаус. Скоупс забыл известить его о пресс-конференции. И о мумии тоже на самом-то деле.
– Ну-ну, Скоупс. Спасибо, что не забываете держать меня в курсе.
Дакхаус был лишенным чувства юмора человеком на пороге пенсии, напоминавшим диккенсовских канцелярских клерков: высокий, сгорбленный, лысый, с небольшим брюшком и постоянным прищуром. Единственным его желанием было уйти в отставку, оставив коллекцию больше, чем он принял, музей без долгов и пенсию без уменьшения. Сейчас он поставил руки на бедра и приподнял бровь.
– Итак? – нарушил он неловкое молчание Скоупса.
– Я прошу прощения, сэр, я виноват. Полиция меня вчера вызвала уже после закрытия, я почти всю ночь провел в пещере. Там, видите ли, какие-то мальчики нашли мумию, и я…
– Я слушал ваше выступление, – кисло улыбнулся Хорейс Дакхаус. – Неплохая реклама для музея, но вам следовало сперва поговорить со мной. Сколько вы потратили на угощение?
– Только газировка и пакет чипсов. Я заплатил из своего кармана.
– Э-гм… А все эти анализы, о которых вы говорили? Кажется, это потребует затрат. Вы на вашу работу по туалетам израсходовали почти весь наш бюджет. При такой конкуренции со стороны всех этих лавок, туристских приманок, Долливуда, гор – счастье еще, что мы можем оплачивать счета за электричество и зарплату платить.
– Я найду способ, сэр. Невозможно переоценить значение…
– Может быть, можно будет выставить эту вещь на стенде. Видит Бог, наши дивные крючки больше никого сюда не притягивают. Если вы сделаете из этого медийное событие, можем даже Рипли составить конкуренцию. Что скажете?
– О нет, сэр! – Скоупс запустил пальцы в вечно растрепанные волосы, чуть ли не запрыгал на месте, не в силах сразу ответить от волнения. Наконец он сказал: – У нас есть обязательство следовать научному протоколу. Нельзя из этого делать ярмарочное шоу уродцев. Кроме того, – немезида Скоупса вдруг встала на его защиту, – захоронения больше не выставляются. Коренные американцы поднимут такой крик…
– Хм… плохую прессу мы позволить себе не можем.
– Не можем, сэр.
Дакхаус ткнул пальцем в своего молодого собеседника:
– В общем, так. Вот вам сухой остаток: если эта вещь окупится, привлечет к нам посетителей и деньги, тогда действуйте. Но если она будет стоить нам затрат или принесет неприятности – ее здесь не будет.
Он повернулся на каблуках и удалился.
Скоупс вспыхнул яростью и пылал этак с полминуты. Схватив открытую банку газировки, он швырнул ее в стену – гейзер колы плеснул по залу.
– Ха! – выдохнул довольный результатом Скоупс, потряс кулаком в сторону кабинета директора. – Эта мумия – моя! – обратился он к пустому кафетерию. – И никто – ни ты, ни индейцы, ни федералы, – никто ее у меня не отнимет! Она моя, слышите?
19
Рита Рей встретила Орландо на крыльце холодным поцелуем в щеку.
– Добро пожаловать в Гатлинбург и в мой «дом, милый дом»! Предложила бы я тебе стул, но, – она широким жестом показала на пустой интерьер, – как видишь сам, ни одного. Акулы-ростовщики моего муженька все подмели. Все, кроме матрасов – это им было лень вытаскивать.
Орландо пожал плечами и обнял Риту Рей за талию, свободной рукой погладил по голове, но тут же отдернул руку от шероховатой залаченной прически. Встряхнув пальцами у нее за спиной, чуть передернувшись, он притянул женщину поближе.
– Сото se dice? Бутылка вина, матрас. Что еще нам нужно, mi querida flaquita , кроме мощной pinga нашего Орландо?
Рита Рей вывернулась.
– Для начала – мой красивый бриллиант. Потом – денежки, которые эта скотина мне должна за то, что я год целый с ним жила. «Вознесся»? Да ежели бы Бог его взял к себе, тут же выплюнул бы, как гнилой орех! – Она стала нервно пританцовывать, бормоча ругательства. – Вот погоди, доберусь я до него.
Орландо снова прижал ее к себе и втащил внутрь. Захлопнув дверь ногой, он взял Риту Рей ладонью сзади за шею и стал грубо целовать.
Рита Рей подергалась, потом распробовала вкус его губ у себя во рту, ощущение щекочущих усов. Объятие тянулось с добрую минуту, потом руки Риты Рей стали гладить прилизанные волосы Орландо, а он задрал ей юбку, одной рукой оглаживая пах, другой сжимая правый бок. Чуть прикусив ей ухо, он шепнул:
– Орландо не против был бы посмотреть спальню.
Рита Рей облизнула чуть ноющие губы, зацепила согнутым пальцем Орландо за брючный ремень и потянула его к лестнице.
– Наверху. На матрасе у этой скотины.
Джинджер скривилась:
– Ой, преподобный Пэтч, я же девочкам сказала, что сегодня иду танцевать.
– Джинджер, у тебя есть обязанности. Предписанные свыше. Теперь, когда милостивый Господь назначил меня Своим Посланником, а тебя – Своим Свидетелем, неуместно тебе танцевать в каком-то баре. Как сказал Павел Тимофею: «Юношеских похотей убегай, а держись правды».
Джинджер надула губки и заерзала на золоченом троне, который наспех подготовил для нее Пэтч – кухонный стул, покрашенный золотой краской и сверкающий блестками. У него спинка и сиденье были ниже, чем у трона Посланца, но все равно вид эффектный. Сойдет, пока не появится возможность позволить себе получше. Оба стула стояли в середине низкого деревянного помоста у стены темного зала Храма Света, носившего гордое имя святилища. В военном воплощении этого здания Национальная гвардия отвела это помещение под любительские спектакли, выставки кошек и собак и ежегодную клоунаду с ножами и пистолетами. С момента Вознесения взыскующие – чаще всего просто любопытствующие туристы – выстраивалась в очередь у входа в помещение и, когда вызывали их номер, подходили для беседы с Посланцем и Свидетельницей.
Джинджер надула губы, отвернулась.
– Я девочкам обещала.
– Я Господу обещал. – Он наклонился вперед, протянул руку, указывая на ее грудь. – Закрой ризу свою.
Джинджер застенчиво отодвинулась, завязывая пояс на светло-голубой рясе, сшитой миссис Бинкль по заказу Пэтча. У него самого ряса была пурпурная, с таким же обшитым золотом краем и желтым вышитым пламенем на сердце – под цвет сиденьям кресла.
– Джинджер, всего за два дня триста шестьдесят один паломник пришел услышать о Вознесении. Многие души спасем мы от адского пламени. А кроме душ, не будем забывать о щедрости их. Вопреки добрым намерениям Князя, его расточительство отверзло перед нами диавольскую финансовую пропасть. Если мы не оплатим счет за гелий, ангела нашего сволокут за крылья на землю. И какой это будет иметь вид? А его стробированные глаза рассогласовываются. Я вызвал ремонтников, и, несмотря на наши духовные усилия, они ожидают платы.
– Э-гм…
Она старательно избегала его взгляда.
– Я не хочу тебя связывать. Если петь хвалу Господу недостаточно…
– Репетиция хора только завтра вечером.
– Э-гм… – Пэтч побарабанил пальцами по спинке стула. – Давай я тебе так скажу: где были бы мы все, если бы, когда ангел благовещения сообщил Марии, что ей надлежит принять младенца Иисуса в свое чрево, она бы сказала: «Извините, не могу, мне сегодня надо на танцы».
Джинджер колупнула ногой ступень своего трона:
– Я не Мария и вроде бы мне не надо сейчас становиться беременной?
Пэтч покраснел:
– Ну нет, конечно. Но Господь выбрал тебя свидетельствовать о Вознесении Князя. Он возвысил тебя пред Собою.
Джинджер склонила голову набок:
– Как святую?
– Святые – это у католиков. Детям Света не нужны посредники. Мы говорим прямо с Богом. И Бог говорит нам. Он рек мне, Джинджер, и очень конкретно: мне надлежит спасать души для Вознесения, тебе же – способствовать мне.
Джинджер уставилась в пол:
– Мне хотелось когда-то стать монахиней.
– Опять эти католические разговоры! Ты – Свидетель, это куда больше, чем какая-то там монахиня. Ты – моя помощница, и это ставит тебя практически у подножия Господа. А у католиков монахини раболепствуют перед священниками, священники – перед епископами, те – перед архиепископами. У них там кардиналы, папы, чистилище, обряды – просто трясина теологическая.
– Ага, зато они всегда знают, что им делать – колена преклонять или еще чего. А мне жутко, когда приходят все эти люди и на меня таращатся. Я не знаю, что им говорить.
– Они хотят видеть юную жену, что стояла бок о бок с Князем, когда Господь Вознес его. Может быть, стремятся коснуться твоей руки, услышать, как он исчез. Самую трудную работу делаю я – предостерегаю их о Последнях Днях, предлагаю им спасение. Неужто спасение их душ не радует твое сердце?
– Ну, радует.
Она покосилась на Посланца, думая: «И почему это не мог быть Князь, как я хотела, а надо, чтобы дьякон Пэтч? Наверное, Бог меня наказывает. У Князя все эти люди смеялись бы да глаза широко раскрывали в ответ на библейские повествования и чудеса».
Она ножками выбивала на полу дробь – танцы в баре, пиво да крепкие тела романтических мужчин были у нее на уме.
А Пэтч разливался насчет спасения:
– …Пятьдесят долларов от той пожилой дамы из Шарлоты, и на колени встала вся та семья из Мемфиса – обрела спасение прямо у наших ног. А тот старый еврей, как там его – Мэнни? Джинджер, обратить еврея – это заслуга двойная.
– Не Мэнни, а Мори его зовут.
Она вспомнила его – такого одинокого, тоскующего по умершей жене. Симпатичный старик, на Гручо Маркса похожий. Увидел разболтавшийся подлокотнику кресла, предложил его починить – и починил. Просто слегка каблуком пристукнул – и помогло. Он знал смешные байки, как Князь. Хорошо, что Мори пришел, когда преподобный Пэтч удалился по нужде, а то бы дьякон своим занудством прогнал старика раньше, чем тот успел рот раскрыть.
Пэтч тем временем цитировал Писание:
– …мы должны быть мудры, как змии, и кротки, как голуби.
Джинджер вдруг неодолимо захотелось проколоть этот пузырь, чтобы сдулся малость.
– Мы даже и близко не обратили Мори. Единственное, чего он хотел, – услышать, как Князь вознесся. Знаете, так – Пуф! Я даже не знаю, поверил он мне или нет. Все переспрашивал и переспрашивал, как это случилось.
– Иудеи жестоковыйны, Джинджер. Помнишь, как трудно было Иисусу с менялами? Как предупреждал он апостолов о бичевании в синагогах? Но здесь, я думаю, ты ошибаешься. Миссис Бинкль мне говорила, как он заинтересовался. Мэнни вернется. Мы с тобой вместе над ним поработаем.
– Ara, конечно. – Джинджер уже надоело отсиживать задницу на троне. Девочки вот-вот без нее уйдут. Она подняла глаза – в дверях стояла Джолин и постукивала пальчиком по наручным часам.
– Ой! – Джинджер встала. – Я же обещала к маме зайти! – Она сбросила рясу, швырнула ее на позолоченное кресло. – До завтра, преподобный Пэтч, я сразу после работы приду. И мы еще много-много душ спасем.
Повернувшись на каблуках, она выбежала.
Пэтч поднял небольшой скипетр, принадлежавший ранее Князю – алюминиевый жезл с подсвеченным от батарейки пластиковым языком пламени на конце, – и потряс им в сторону закрывающейся двери.
– Пренебрегла ты советом моим и остережения моего не убоялась, – сказал он сквозь сжатые губы. – Берегись, юная жена, если не выберешь ты страх перед Господом!
Следуя совету бармена из «Пончо Пирата», Мори Финкель воспользовался потенциалом наблюдения с «Небесной иглы» Гатлинбурга. Накануне вечером он использовал первую половину билета, чтобы осмотреть «Маяк» сверху. Облаченные в белые мантии сектанты копошились на крыше, размахивая фонариками. Над ними, на сотню футов выше площадки наблюдения небоскреба, парил ангел-дирижабль. Стробированные огни глаз подмигивали как сумасшедшие – то один, то другой.
Сегодня, на второй день, Мори наводил свой бинокль на нахохленных черных тварей у края крыши. Людей для сравнения не было, и трудно было оценить размер. Похожи твари были на птеродактилей из какого-нибудь фильма про динозавров. Мори навел бинокль на резкость, решив про себя, что эти жутковатые твари прилетели с гор, окружающих город.
Он навел бинокль на вход в «Маяк» и мигающую светодиодную надпись: «Спасено: 223». Цифра «3» мигнула и сменилась четверкой. Высоко над крышей лез по подвесной лестнице дерзновенный ремонтник – настроить дирижаблю глаза.
Мори вспомнил разговор с Джинджер Родджерс – симпатичная красивая шикса, уж точно не самая умная голова в конторе, но болтливая и даже очаровательная своей наивностью. Не может быть, чтобы она придумала историю про Вознесение, но всей правды тоже явно не говорит. Однако Мори не мог себе представить, чтобы она сговаривалась с Дуном разыграть его исчезновение. Если Дун хоть наполовину такой умный, как нужно было, чтобы создать эту секту, он такой легкомысленной девчонке, как Джинджер, тайну не доверил бы. Скорее этот шмуклер ее надул – побросал на пол шмотки, пока ее не было, и быстро смылся. Асама Джинджер, столько раз после того рассказав эту историю, уже не могла допустить правды. Либо Дун так распрощался с миром, чтобы улизнуть от Траута, либо это фокус, чтобы набрать новообращенных. А может, и то и другое сразу.
– Вознесение-шмознесение… – Он побарабанил пальцами по перилам. – Обращенные – это гельд. Не дурак этот Дун. Как получит себе в лапы наличные, расплатится с Траутом, тот меня отзовет – и Дун снова вылезет. И вскорости, потому что этому нуднику Крили Пэтчу он свое шоу надолго не доверит.
Надо бы и мне когда-нибудь заняться этим рэкетом, показать им, что может сделать продавец от Бога. Да, это будет весело.
Внезапное движение ремонтника на веревочной лестнице, качающейся в воздухе, вернуло Мори к текущей проблеме. Он поднял бинокль и осмотрел дом Дуна, дорогу, другую дорогу к шале с белыми колоннами. Старый «кадиллак» еще стоял у парапета. Часом раньше Мори видел, как на нем подъехал какой-то тощий макаронник, обнялся с женой Дуна у дверей, погладил ей тухес и проскользнул в дом. Ясно, что они там собирались делать. Пятнадцать минут назад, мокрые от пота и голые, они вылезли на заднее крыльцо, невидимое с земли, с сигаретами в руках. Лапа этого развратника лежала у жены Дуна на талии, а ее светлые волосы защищал слой туалетной бумаги.
Дуна, значит, точно дома нет. На секунду Мори ему посочувствовал. Бедный шлимейл добывает баксы чем придется, а его жена шпокается с каким-то скользким итальяшкой в собственном доме своего мужа, пока он вынужден делать ноги. Но ведь сам Дун был партнером у Траута? И нагрел его на серьезные бабки; Траут так сказал.
Еще раз Мори глянул на обернутые бумагой волосы жены Дуна и вспомнил, как Роза под конец занудствовала, когда он просил немного супружеской нежности. «Мори, только волосы мне не растрепли», или «Давай, если так уж надо, только без поцелуев. Я только что губы намазала». А чаще бывало: «Я устала, давай потом», или традиционная головная боль, или спина болит. И все это время она шпокалась с его партнером, с Ником. Обманщики. Мори передернуло.
Избавить землю от подобных обманщиков стало для Мори смыслом жизни. Этот смысл вернул пружинность походке, улыбку лицу и «Манхэттен» – руке, дрожащей все сильнее к вечеру долгого и трудного дня.
20
Джимми брал себе неудобные смены, когда только мог, чтобы не попадаться на глаза туристам. Он вошел и швырнул на стол утреннюю газету:
– Деда, ты это читал? Они все никак не поймут, да? Эти чертовы археологи, ворующие тела наших предков, они их режут, складывают кости в ящики и суют на пыльные полки музеев…
– Остынь, Джимми. – Дед вскрыл банку колбасного фарша. – Кофе будешь?
– Нет. – Джимми отошел к окну. – Да это просто. Вход в пещеру в тамошних лесах. На земле парка. Они там охрану поставили. А мумия где-то под дождевой воронкой на заросшем поле. – Джимми ткнул пальцем. – Видишь? Спорить могу, что на твоей земле.
Дед шлепнул ломоть фарша на сковородку.
– Не, не на ней. Я тут позвонил кое-куда. Между нашей землей и Парком проходит полоска земли Гомера Дилени. Промоина на его земле, без вариантов, и он дал разрешение эту мумию поместить в исторический музей в Пиджин-Фордже. – Не обращая внимания на ругательства Джимми, он приподнял свою чашку и махнул с намеком в сторону кофейника. – Как в газете сказано, его нашли какие-то ребятишки. Человек из музея там торчал вчера почти весь день и сегодня утром. А к вечеру он приедет ее забрать.
– И у тебя душа не горит?! Обворовать древнее индейское захоронение?
– Может, оно. А может, какой-то бедолага год назад заблудился спьяну и помер от голода.
– Год назад? И так глубоко в пещере? Мумифицированный? Ты же читал, что ученые пишут: возраст – сотни лет, тело обнаженное, в позе зародыша. Я достаточно читал про захоронения и знаю: это ритуальная поза. А про находки в могиле вообще газета не пишет. Молчат. Я уже позвонил в АДС.
– А что это за зверь?
– Американское Движение Сопротивления, сопротивление американских индейцев. Мы апеллируем к закону НАГПРА, выставим пикеты около этого чертова музея, сегодня же. Подадим на гадов в суд, мумию отберем, похороним снова в священной земле…
– Ты имеешь в виду в освященной? И где ты ее найдешь, Джимми, ту освященную землю? – улыбнулся дед. – На христианском кладбище?
Он поставил на подоконник бумажную тарелку с сандвичем – фарш на белом хлебе – и кружку с кофе.
– Не утомляй, деда, – отмахнулся Джимми. – Мой народ знает места. – Он сел на подлокотник дивана, задумался. Откусил от сандвича и вдруг посмотрел на деда. Проглотил кусок, запил глотком кофе. – А знаешь, что я думаю? Даже не думаю – вот чую внутри?
– Наверняка ты мне сам расскажешь.
– Эта мумия – мой предок. Со стороны Вождя или с твоей. Земля принадлежала твоей семье, считай, вечность – так ты говорил. Я предъявлю на него права и похороню прямо здесь. Как тебе?
– Я думаю, насчет предъявить права у тебя будут трудности. У меня никаких бумаг, а отца твоего уже давным-давно нету. Адвокаты стоят дорого, и такой процесс может вечно тянуться.
Джимми встал, огляделся.
– А где твоя винтовка? Та, что на оленей?
Дед положил руки на плечи Джимми, заставил его сесть.
– Слушай, что я тебе скажу. Из всего моего рода ты один живой. И я не хочу, чтобы ты сдох в тюрьме за убийство агента ФБР или еще кого-нибудь. И чтобы ты работу терял из-за своего длинного языка – тоже не хочу. Я подставил шею, чтобы получить у мистера Траута работу для тебя в Музее Библии Живой. Если ты меня подведешь, я могу свою работу потерять, а в моем возрасте найти ее непросто.
– Ага, я знаю.
– Так вот, обещай, что не будешь устраивать шум в музее, носить плакаты и орать, чтобы нас обоих не выставили на улицу.
– Я не могу…
– Джимми, ради меня… если уж никак не можешь, работай за кулисами. – Он подтянул к софе оббитый винилом кухонный стул, сел лицом к внуку, наклонился, глядя ему в глаза: – Для тебя это так много значит?
– А как же, черт побери! Я мотался по всей стране, вступаясь за чужие права, а теперь та же ситуация у меня. Худшее унижение – разорить могилу предка. Я не могу не…
– Я так и думал. Тогда… если ты обещаешь не светиться на публике, я, может, знаю дорогу из чащи, так сказать.
– Да?
– Да я так и думал, что тебя заденет за живое. Смотри сюда. – Он развернул тетрадный лист, вынутый из заднего кармана, разгладил его на кофейном столике. Это оказалась грубо нарисованная карта. – Вот вход в пещеру, – он показал пальцем на кружок на карте, от которого отходила волнистая линия, – а вот текущий из него ручей. Штриховая линия – граница национального парка. Вот эта промоина, где крест, – это примерно где лежит мумия под землей Дилени, а вот – граница нашей земли. Вот этот пунктир – примерно где проходит пещера.
– А как это твоя линия проходит мимо промоины? Прямо к кресту?
– Наша земля.
Джимми подался вперед, догадываясь уже, к чему дед клонит.
– Вот эта здоровенная задница – на нашей земле. Изгородь рухнула тринадцать лет назад, и туда чуть не свалилась корова. Мычала на всю округу – передний конец торчит, а задний в дыре. Мне ее трактором пришлось вытаскивать. Изгородь я починил, дыру для верности закрыл листом жести и придавил камнями как следует.
– И не только от коров, – добавил Джимми. – Ты мне обещал хороших ивовых прутьев, если я туда хоть близко подойду. Это когда мы с приятелями лазили по пещерам на той стороне фермы или в парке. Я все боялся, что ты меня заметишь с этой своей качалки подокном.
– Вполне мог бы. – Деда Мак-Дауд хлопнул себя по бедру и усмехнулся. – Сознаюсь малость: когда я был пацаном, мы с приятелем как-то залезли в эту дыру. Там, если не поберечься, вполне можно шею сломать. Вот почему я тебе пригрозил, чтобы ты туда не совался. Там недалеко вниз есть низкий лаз, который никуда не ведет, а еще футов на тридцать ниже – уже нормальный. Эти пещеры как соты, по всей долине. Мы много их облазили, хотя боялись, что отцы нам задницы надерут или что попадемся медведям либо летучим мышам. Ох ты, веселож было! Мы еще на слабо фонари гасили – керосиновые. Боялись до судорог.
– А мы с электрическими фонариками так же.
– Пацаны и пещеры. Да, есть вещи, которые не меняются, правда? – Снова дед усмехнулся, вспоминая. – Как-то, когда мои родители уехали, мы с приятелями там целую ночь провели, в пещере под промоиной. Царапали на стенках зверей и похабные картинки. Ели, спали и гадили внизу, как пещерные люди.
– Как индейцы.
– Точно. Отличное было приключение. Смотри сюда. – Он провел пальцем от креста на своей земле до креста у мумии. – Промоина Дилени примерно за тысячу футов от нашей. Я вот что подумал: если пещера тянется аж до самой той промоины, а мне помнится, так оно и есть, ты можешь туда пробраться, забрать свою мумию – эти яйцеголовые за ней раньше сегодняшнего вечера не появятся – и…
Джимми его обнял.
21
Платон Скоупс, магистр наук, старший научный сотрудник музея капитана Крюка, вздохнул глубоко и нервно. У него под ложечкой свернулся ком, влажные ладони похолодели.
Волшебные слова «мумия», «обнаженная», «несколько сотен лет» и «ритуальное жертвоприношение», произнесенные по телевизору и повторенные газетами Ноксвиля и Эшвиля, на эту, вторую его пресс-конференцию нагнали репортеров в изобилии. Хотя они численно превосходили армию газировки и пончиков, никто из них не смущался скормить автомату с газировкой собственный квотер. Скоупс отметил, что директор Дукакис прибыл достаточно рано, чтобы оприходовать три из заготовленных Скоупсом шоколадки и банку газировки.
Скоупс подошел к эстраде и нервно посмотрел на часы: 14.00. Не успел он поднять руку, прося внимания, как тут же вспыхнули сверхновой три комплекта осветительной аппаратуры телевизионщиков. Он пошатнулся, схватился за старенький музейный микрофон и кое-как пробормотал в него свое имя. Слишком громко и слишком близко к микрофону. От пронзительно заверещавших динамиков руки взметнулись к ушам. Платон заметил, что миссис Триллоп показывает ему «дальше от микрофона», и «Добро пожаловать» уже смог произнести без тяжелых последствий. Еще он вспомнил ее предложение – отметить присутствие директора Дакхауза, выполнил его и был потрясен, когда директор заспешил вперед.
Дакхауз, с мазком шоколада на подбородке и каплей крема на носу, широко улыбаясь, отобрал у Скоупса микрофон – и понеслось:
– Добро пожаловать, о представители Американской Свободной Прессы, в наш музей капитана Крюка, расположенный на самом краю гор Смоки… третья в мире коллекция крючков для пуговиц к востоку от Миссисипи и к югу от Огайо… как школьники, так и ученые… наша миссия – накапливать и распространять знание о крючках для пуговиц и их золотом веке…
Телевизионщики проверяли фокус и звук, возились со своими ноутбуками и выбирали позицию получше – на случай, если эта лабораторная крыса в белом халате каким-то чудом вернет себе микрофон. А Дакхаус, не замечая скуки, наведенной им на аудиторию, гудел:
– …название Пиджин-Фордж происходит от горной гряды, сложенной из…
Еще пять тоскливых минут, и он закруглился:
– …представить вам нашего мумиолога и старшего научного сотрудника Платона Скоупса.
Скоупс взял микрофон, но не успел и рта раскрыть, как потонул в лавине вопросов:
– Нам ее покажут?
– Вы ожидали пикетов АДС?
– Сколько точно лет…
Скоупс замахал руками, восстанавливая порядок.
– Давайте я вас проинформирую о положении дел, а потом отвечу на конкретные вопросы. Во-первых, мумия все еще в пещере, in situ, ждет результатов микростратиграфического анализа.
Он оставил за скобками, что правильная экскавация почвы заняла бы недели, но Скоупс не собирался пускать к своему образцу службу парка, патологоанатомов Университета Теннесси или вообще кого бы то ни было. Еще часа два поскрести грунт, просеять – и хватит.
Новость о том, что «мумия все еще в пещере», вызвала общий стон.
– Тем не менее, – сказал Скоупс, не давая уснуть интересу, – сразу после этой пресс-конференции я немедленно туда направлюсь в сопровождении двух одаренных старшеклассников из Пиджин-Фордж. – Он махнул рукой на нервную пару в лабораторных халатах – бледный юноша, слегка страдающий ожирением, и анемичная девушка с окрашенными хной волосами и двойным кольцом в носу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24