А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Слово? Как бы не так! Если Дун читал Книгу Книг каждую свободную минуту, как утверждал, как он тогда мог так уродовать Писание? Да только в прошлое воскресенье пожилой чете, запутавшейся в родословных Ветхого Завета, он говорил, что Каина и Авеля воспитала дикая волчица! И что, обращенные возмущенно ахнули? Да нет. Покивали довольно, как мирные сонные овцы.
Презрение, которое уже несколько недель кипящей кислотой разъедало душу Пэтча, захлестнуло мозг. Дун стал главным, а меня понизили до его помощника. Почему же Дун, а не я, о Господи?
Кто-то похлопал его по плечу:
– Эй, дьякон Пэтч, мы уже идем наверх.
Он закрыл слух для слов Джинджер, думая только одно: «Почему? Почему? Почему?»
Под нестройный звон кожаных подошв по металлу Дети Света поднимались по стальной лестнице на крышу, где Джинджер уже звонила в Гонг Вознесения с непонятными китайскими символами, подвешенный на шелковых шнурах в шестифутовой тиковой раме. Гонг был привезен из Святой Земли, как объяснил Князь, наследие от рыцаря-крестоносца, и никогда до сих пор не звонил. А сейчас он призывал верных на Крышу Вознесения.
Пэтч истолковал этот шум как звон небесных колоколов, предисловие к посланию Господа. Господа! – говорящего хотя бы в ухо Пэтчу, объясняющего свою Божественную логику: «Это Я послал Дуна в Гатлинбург, потому что тебе нужна была помощь, Крили Пэтч. Дун был тебе полезен? Он умножил твои ряды, собрал деньги, чтобы приобрести старый арсенал, и запустил дирижабль, привлекая неверующих. Он писал заявления для печати, организовал хор, доводил паству до транса во время своих пусть не слишком точных, но уж точно одухотворенных проповедей. Я вознес Дуна в обещание и в остережение многим. Им говорю Я: близко Конец Времен. Ищите спасения. Идите за новым Моим пророком, Крили Пэтчем, и вы тоже будете вознесены в Царствие Небесное».
И спросил Бог:
– Будешь ли ты посланцем Моим? Возьмешься ли управлять церковью нашей? Подготовишь ли Детей Моих к Великому Вознесению?
– Да! – ответил Пэтч, вскакивая на ноги. – Да, Господи, буду!
Приведенный в действие божественным наставлением, Крили Пэтч воздел руки и повернулся, чтобы сообщить Детям Света весть радости.
В зале было пусто.
10
Младший прижимал ладонь к щеке, пылающей от сердитой пощечины отца. Персик почесывал затылок. Ящик стоял, свесив руки, не замечая боли в плече от удара Траута, мысли его метались в беззвучной мольбе: «Только не гляди в соседний морозильник». Он представил себе роковой телефонный звонок мистера Траута смертоносному Молоту, отмечающий его, Ящика, клеймом судьбы.
– Одно только могу придумать! – Лицо мистера Траута багровело, как красная ракета фейерверка. – Тот, кто его выпустил из морозильника, проскочил, когда вы трое откатили наружную Дверь. По-другому быть не могло. За вами, кретинами, хвост был.
Младший энергично замотал головой:
– Не может быть!
– Никак нет, сэр, – сказал Персик. – Я проверялся как следует.
Ящик увидел свалившуюся с неба возможность:
– Точно, так оно и выходит.
Младший и Персик бросили на него взгляд, говорящий: «Спятил?»
– В смысле, – объяснил Ящик, – по-другому точно не может быть? Наверное, та телка.
Кто угодно, что угодно, сказал он себе, только не я и не этот морозильник.
Голова мистера Траута повернулась к нему орудийной башней:
– Телка?
– Ага, – попятился Ящик. – В доме Дуна… была там телка.
– Она с ним вошла, – подтвердил Младший. – Мы их из машины увидели. Они пришли, ну, это… – Он сделал колечко из пальцев левой руки и подвигал в нем указательным пальцем, осклабившись до ушей. – Мы на крыльцо поднялись и стали на них смотреть через окно возле двери. Оттого-то этот Дун и был голый, как кочерга. Разделся и торчал в холле, а она наверх пошла. Значит, она там была в спальне, а мы его взяли – и ходу. Не могла она нас видеть.
– И как она выглядит, эта девка? – спросил Траут. – Вы ее раньше видали? Может, это его жена была – я слыхал, Дун женат.
– Вряд ли, – сказал Младший. – Он слишком был заинтересован. А она блондинка, отличная фигура.
– Еще какая, – добавил Персик.
– Одета – люкс, – сказал Младший. – Все как надо: на шпильках, юбка пуза не прикрывает, свитерок в обтяжку. Ноги длинные, и задница такая… ну, тугая.
– Отличная, – подтвердил Персик.
Мистер Траут отмахнулся:
– Ладно, понял. Я другое хочу знать: вы ее узнаете, если опять увидите?
– Там темно было, – ответил Младший.
– Вы сказали, она была в холле. Наверняка свет был включен.
– Ага… – Младший посмотрел на Персика, на Ящика. – Похоже, я не рассмотрел лица как следует. – Ящик и Персик пожали плечами – дескать, они тоже. – Но вид отличный, блондинка такая. Увижу снова – узнаю, наверное. Ноги длинные…
– Это мы уже выяснили. – Руки мистера Траута сжались в кулаки, а ногой он зло, но безрезультатно попытался пнуть Младшего – тот отскочил с дороги. – Слушайте, вы! Если пойдет слух, что кто-то меня нагрел и смылся, длинный нос показывая, все уважение потеряют. – Он возбужденно заплясал. – Понимаете? Потеряют уважение!
– Понимаем, сэр.
– Я не для того сорок один год строил бизнес за бизнесом, налаживал контакты и всем давал понять, что Тадеушу Трауту лучше дорогу не переходить…
Багровое лицо в пигментных пятнах вдруг стало лиловым. Траут разевал рот, как выловленный карп, глаза вылезли из орбит, веки задрожали, ненатурально замигали, потом медленно, дрожа, закрылись. Старик схватился за грудь.
– Папа! – Младший подбежал сбоку, обхватил Траута за дрожащие плечи. – Персик, стул ему!
Младший вытащил у отца из кармана коробочку в форме кегли, вытряхнул оттуда таблетку и сунул Трауту под посеревший толстый язык.
Персик подставил под его тушу стул, Ящик схватил «Боулинг тайме» и стал обмахивать лицо Траута. Оно медленно меняло цвет обратно – все оттенки лилового, красное, затем снова розовое.
Траут открыл глаза, резко встал со стула и глубоко вздохнул.
– Ф-фух… да, серьезный был приступ. Этот гад Дун чуть меня Не убил – так вывел меня из себя. – Он подрулил к сыну: – Эту Девку доставить сюда, ясно? – Он замахал руками, снова наливаясь кровью: – И Шики Дуна тоже доставить! За церковью его присматривайте, за домом. Поймать обоих – и ко мне. Всех оповестить: складских рабочих, фабрику помадки, музей, мокассиновую лавку, все наши магазинчики!
Он хлопком сцепил руки, и зловещая усмешка заиграла у него на широкой веснушчатой физиономии.
– Перейди дорогу Тадеушу Трауту – и увидишь, что с тобой станет.
11
Ящик вышел со всеми, но остановился купить еще четверть галлона «Бурбона» и треть бутылки выпил в такси, чтобы утишить свои страхи. Трясясь от выпитого и все еще расходившихся нервов, всегда натянутых от стероидного коктейля, он вернулся на склад в одиночку.
Думать он мог только об одном: «последнее средство» мистера Траута, смертоносный Молот.
– Жуткий зверь, – сказал как-то Младший. – Не то чтобы он просто давил, или душил, или стрелял до смерти. Говорят, он им пальцы отстреливает, на руках, на ногах, носы, уши, ну, и все хозяйство – просто для поразвлечься. Без булды. Мой старик мне говорил, что этот тип устроил пару месяцев назад в Лексингтоне. Две или три обоймы расстрелял, отщелкивая кусочки, пока наконец пулю в сердце не положил.
И еще более зловещую историю рассказывал Младший, как мистер Траут обнаружил, что предшественник Ящика ворует со склада: как-то ночью его пикап заехал в погрузочный док, и кузов был полон стейков на косточке и лопаточных частей. Младший услышал судьбоносный призыв. Через два дня вор не появился на работе. И на следующий день, и через день тоже. Имя его никто не произносил, но ходили разговоры, что Молот смолол его в мясорубке в гамбургер и доставил в белой мясницкой бумаге – сто пятьдесят три пакета для распространения в фаст-фудах Гатлинбурга, Пиджин-Форджа и Ноксвиля.
С тех пор Ящик гамбургеров не ел.
Мистер Траут об этом даже не заговаривал – просто сказал Младшему, чтобы нашел человека – им оказался Ящик. Было это всего три недели назад, и с тех пор уже случилось прискорбное недоразумение с капитаном команды мистера Траута по боулингу. А теперь еще и вот это.
Ящик подкрался к двери склада. Какой там код тревоги? Ему еще пока не доверили этот секрет, но он часто видел, как Младший нажимал кнопки. И сейчас ввел идеальный счет боулинга на третьем броске: 3-0-0-3. Лампочка замигала и осталась красной. А, черт. Он не так запомнил этот боулинговский счет или не те кнопки нажал? Может, там двести, 2-0-0-3. Попробовал – мигает… красный. 2-0-0-2? Три неверные попытки, и сработает сигнал – так говорил Младший.
Нет, три сотни – волшебное число. Наверное, он не ту кнопку нажал. Ящик собрался, взялся левой рукой за правую и наставил палец. 3-0-0-3.
Есть! Зеленый. Ящик приоткрыл дверь, заглянул – свет все еще был выключен. Он осторожно позвал: – Эй, есть кто?
Темнота отозвалась только эхом его дрожащего голоса. Ящик вошел, посветил фонариком и нетвердой походкой двинулся в холодный коридор. Детские страхи перед духами и телами заставляли его все время вздрагивать. Наведенная стероидами паранойя включилась на последнюю передачу. Перед роковым морозильником Ящик остановился, осветил фонариком тяжелую стальную дверь «Сушителя вакуумного Акме Эверласт», повел лучом налево-направо, боясь, что в темноте затаился Молот и ждет. Кое-как пробормотав короткую молитву, он повернул холодное стальное колесо. Дверь приотворилась. Перед тем как посветить внутрь, Ящик шепнул: «Дун?» – надеясь, что из темноты появится именно Дун, а не какая-нибудь клыкастая ночная тварь или гигантская крыса.
Дун не ответил. Почти готовый дернуться назад, если в луче покажутся желтые зубы и острые когти, Ящик перекрестил камеру фонариком. Луч отразился от нержавеющей стали, бронзы, медных труб. А еще – белого и черного меха. Скунс, опоссум, енот. И все замерли в страхе. Что же там такое?
Постой… Вон там свернулся такой у задней стенки, между поддоном с вяленой говядиной и какими-то сушеными фруктами… Ага! Дун это. А хорошо это или плохо? Если б Дун удрал на самом деле, у мистера Траута был бы шанс получить деньги обратно. А если Дун мертв… тут перед глазами нарисовался призрак Молота. Нет, туда лучше не суйся – мысли позитивно. Если Дун тут и еще дергается, Ящик может даже стать героем, что беглеца поймал.
– Эй, Дун! Вставай!
Дун не шевельнулся. Как и вся прочая дичь.
Ящик ухватился за край двери:
– Дун, кончай дурака валять, все путем. Я пришел тебя выпустить.
Он распахнул дверь, подождал, проверяя, что она не закроется за ним, и вошел. Направил луч фонарика на похожий на зародыша предмет и посмотрел, не дышит ли он, но Дун был неподвижен, как камень – лежал на боку, скрестив руки на груди, колени подтянуты к подбородку. Ящик наклонился поближе, всмотрелся. Увидел полную неподвижность, неестественно тускло-серую гусиную кожу, обтянувшую кости. Глаза не просто закрыты – запали внутрь.
– Черт побери!
Ящик отступил на два шага, почувствовал, как прыгает туда-сюда желудок. Выключив фонарик, он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, покачнулся и налетел на полку. Сгустилась темнота, и он снова включил фонарь.
– Проверить надо.
Он подошел ближе.
Да, это был Дун. Тот самый тип, только как-то меньше его стало.
– О нет! – Ящик покачнулся, когда до него дошло. – Он же мумия!
Как и те животные в проволочных обвязках.
Он толкнул тельце Дуна фонариком – оно качнулось, как сухой каштан. На Ящика нахлынули адреналин и страх – страх перед мистером Траутом и зловещим Молотом, страх перед тем, что он сделал, и страх перед мумией. Вдруг навалилась клаустрофобия, и Ящик ринулся прочь из камеры, отлетев по дороге от стены. Что там говорят насчет мумий и проклятия? Посветив вдоль коридора, он поискал выключатель, нашел, щелкнул. Флюоресцентные лампы дважды мигнули и залили его болезненно-зеленым светом.
– Ладно, – неразборчиво произнес он. – Что дальше?
И сам себе ответил:
– Мексика? Нет, рано. Сперва уничтожить улики. Они думают, он сбежал – пусть он сбежит. Закопай.
При мысли о сморщенном теле на полке по коже побежали мурашки.
За годы своей жизни Ящику приходилось причинять боль. Щипать, резать, давить, рвать живое тело. Приятно было слышать, как эти фраера воют, умоляют и визжат. Не раз ему приходилось отправлять в нокаут здоровых мужиков, но они всегда, оклемываясь, стонали, плакали, кашляли или блевали. Были всегда живыми. Однажды он и женщину без сознания видел – тетка его хлопнулась в обморок в гостиной, обнаружив у себя в сумочке дохлого бурундука – Ящик его туда положил. Ее быстро привели в чувство нашатырным спиртом – живая, только ругалась дико. Но живая.
Сотни раз он видел мертвые тела в кино и по телевизору, но всегда знал, что они не настоящие мертвецы. Вопреки своим рассказам, он никогда не убивал и никогда мертвого тела настоящего не видел – кроме дяди Бенни.
Когда Ящику было девять лет, и звали его тогда Рэндольф, мама повела его на похороны дяди Бенни. К гробу он шел охотно и с любопытством. Мама попросила его поцеловать дядю Бенни на прощание, и это он сделал так же охотно. Сейчас он содрогнулся, вспомнив ощущение холодной резиновой кожи, Жутковатый запах – смесь формалина и дешевых духов. После этого поцелуя Ящик – то есть маленький Рэндольф – рухнул на колени и заблевал мамины новые траурные туфли от «Зирса».
– Послушай, – сказал он вслух за дверью морозильника, сам себя ободряя. – Тебе же его не надо трогать, даже смотреть не надо. Найди перчатки.
Поиск перчаток оказался безрезультатным. Зато удалось найти коробку мешков для мусора – больших.
Ящик вернулся к морозильнику, возясь с мешком – пальцы не слушались. Где тут горловина, блин? А, вот она.
Встряхнув мешок, чтобы открыть, Ящик наклонился над Дуном, старательно отводя глаза. Посматривая искоса, он натянул мешок Дуну на голову, дернулся, когда руки коснулись – через пластик, но тонкий – кожи мумии. Не резинистой и холодной, как у дяди Бенни, а жесткой и хрупкой на ощупь. От манипуляций Ящика Дун сдвинулся по полке дюймов на шесть.
Я щи к закрутил горловину жгутом, ухватился покрепче и вздернул мешок вверх, но перестарался. Раз! – и мешок свистнул мимо плеча к потолку, как отпущенный воздушный шар. Ящик подхватил падающий мешок и аккуратно уложил на пол. Дун, оказалось, весит не больше двадцатипятифунтовой гантели.
– Князь Света, блин. И правда, легок, как свет.
Но от шутки мандраж не стал меньше.
Ящик, способный выжать два шестьдесят, без труда закинул Дуна на плечи, как мешок Санта-Клауса с подарками, и понес из склада прочь, хотя на каждом шагу ему мерещилось, будто мешок шевелится или дергается. При выходе он держал мешок на вытянутой руке, как задушенную индейку, разглядывая, не зашевелится ли. И так, на вытянутой руке, в свой пикап и отнес.
Когда Дун оказался в машине, Ящик вздохнул свободнее. Глотнул заслуженную порцию «Бурбона», потом еще одну. Теплая волна притупила страх перед мистером Траутом и перед Молотом. Он выпил еще, и еще, и вскоре забыл их обоих начисто. Рухнув на сиденье, Ящик задремал.
Разбудила его муха, расхаживающая под носом.
– Что за черт? Где это я?
Он сел, увидел парковку, склад и солнце, выглядывающее из-за гористого горизонта. Память вернулась, будто кипятком ошпарила!
– Твою мать!
Мистер Траут вечно хвастался, что на работу приходит раньше всех. Ящик повернул голову – посмотреть в кузов пикапа. Пластиковый мешок все еще там громоздился.
– Ф-фух. Так, надо уматывать по-быстрому и этот вещдок сбагрить.
Нервы жгло огнем, голова раскалывалась. Ящик газанул со стоянки, через несколько кварталов свернул на главную дорогу Гатлинбурга, мимо холма, мимо растянувшейся на целый квартал пирамиды мистера Траута – Музея Библии Живой, мимо заведения Рипли «Хоть верьте, хоть нет» и «Мира рекордов Гиннесса», вдоль кондитерских прилавков, стендов с футболками и мотелей, обступивших Парквей. Он едва не налетел на семью ранних пташек-туристов на пешеходном переходе возле Аквариума Смоки, засигналил и пролетел мимо, миновал «Хиллбил-ли-гольф» и «Динозавр-гольф», свадебную часовню «Лепестки Купидона», салон тату «Крекер Джек» и вылетел наконец из Гатлинбурга на простор национального парка Грейт-Смоки-Маунтинз. Подумал насчет съехать на обочину и выкинуть Дуна в чащу, но даже в такой ранний час между Гатлинбургом и Пиджин-Форджем тянулся ровный поток машин. Что, если какой-нибудь турист заснимет, как он бежит в лес с мешком, или какой-нибудь рейнджер здесь остановится отлить, или медведь выйдет за ним на дорогу с Дуном в зубах?
Он проехал пять миль, выехал из холмов и лесов на шестиполосный разделенный равнинный хайвей, ведущий через Пиджин-Фордж. Туристский лагерь прилип к обочине здоровенным грибом. Слишком много людей, слишком большое движение. Ящик миновал копа, который целился радаром в другую сторону, возле въезда в Долливуд, и чуть придавил тормоза. Только этого ему не хватало: «Вы пили, сэр? И бутылка у вас с собой? А что это у вас в кузове? Разрешите взглянуть?»
– Ох ты, Господи!
Ящик вытер лоб рукой, немного отхлебнул и швырнул бутылку на разделительный газон.
– Так, теперь по-быстрому выбираемся из Пиджин-Форджа.
Он рефлекторно свернул на дорогу 321, оставив позади коммерческую полосу. Слишком взвинченный, чтобы остановиться, он промчался через мирный Вирз-Вэлли и вылетел на вспомогательную в Таунсенд. Проскочил мимо объявления, зовущего в пещеры Такаличи, и хлопнул ладонями по рулю – его осенило.
Пацаном он с приятелями лазил по этим пещерам, плюя на зловещие предупреждения родителей. Они трусишкам сажали летучих мышей в волосы, сопляков оставляли без света, пока те орать не начинали как недорезанные поросята. Тех пещер в лесу он бы сейчас, пожалуй, и не нашел, но воспоминание о большой промоине на поле у подножия горы было достаточно ярким. Фермеры ее огородили, чтобы скотина туда не попадала. Дна у этой промоины не было, говорили детишки, и называли ее Преисподней. Подначивали друг друга спуститься туда на бельевой веревке, но смельчаков не находилось.
Преисподняя – отличное место для Шики Дуна.
А где она? По этой дороге туда или по той сюда? Нет.
Он поехал обратно, уже помедленнее, выискивая знакомые ориентиры. Вспоминались ему добрые старые времена, сбитые со столбов почтовые ящики, бейсбольные биты «луисвильские слаггеры», болтающиеся на задних бортах пикапов, пятничные драки по вечерам в городке, приключения с овцами.
Вот справа старая знакомая церковь. На полмили дальше фермерский сарай, дым из каменной трубы. Преисподняя будет в следующей долине, за лесистым гребнем.
Поле почти полностью заросло, но посередине стояла круглая изгородь. Заросшая ежевикой, она все так же обрамляла воронкообразное углубление.
Ни одной машины на дороге. Видна какая-то хижина, но никаких признаков жизни.
Он съехал с дороги, закинул мусорный мешок на плечо, перепрыгнул через изгородь и пошел через заросли к промоине. Сбоку от него по земле стелилась колючая проволока, все еще прибитая к упавшему столбу. Дрожь давно забытого страха пробежала по спине, когда он наклонился и всмотрелся в черную пасть Преисподней.
Ящик опустил мешок, посмотрел, нет ли вокруг фермеров или охотников – но только стервятник кружил высоко в небе. Он снова посмотрел на бурьян, цепляющийся за комковатую землю у известкового края – глубокий камин, размытый тысячелетиями дождевого стока, уходящего в подземную пещеру.
А что, если она заткнута на глубине несколько футов и какой-нибудь любопытный фермерский пацан увидит мешок и откроет?
Ящик нашел камень размером с футбольный мяч, поднял его над головой и швырнул в дыру. Камень отскочил от стен с резким звуком, послышались удары и шорох сыплющейся земли и обломков. Еще раз что-то стукнуло далеко внизу, но финального удара не было. Бездна.
Он поднял мешок – и дернул на себя. Пластик. Отпечатки пальцев.
Ящик, превозмогая нехорошее чувство, пододвинулся, крадучись, к краю пропасти, опасаясь, как бы не поехала земля. Развязав мешок, он поднял его над ямой на вытянутых руках, закрыл глаза и перевернул. Почувствовал, как выскочило высушенное тельце Дуна, услышал, как оно зацепило стену. Посыпались камешки и земля.
И все.
Ящик открыл глаза. В руках у него был пустой мешок.
Чтобы уж точно никто тела не нашел, он затащил на яму большой плоский камень и присыпал его щебнем и камнями побольше.
Потом прислонился к столбу изгороди вокруг дыры и вздохнул. Он был один. Освободился от Дуна.
И от страха перед Молотом.
12
Рита Рей Дивер-Дун, принимавшая в лифчике и трусах солнечные ванны на балконе квартиры Орландо в Майами-Бич, наклонилась положить последний мазок лака на ноготь на ноге. Выщелкнув за перила сигарету, она осторожно подула на лак и сняла ноги со стеклянного столика – полюбоваться на свою работу. Пухлые клочки зеленой ткани между пальцами, перемежаемые яркими пятнами ногтей, придавали всему ритуалу какой-то рождественский колорит.
Но настроение у Риты Рей было совершенно не праздничным.
Она прислонилась спиной к полуоткрытой скользящей стеклянной двери и заорала так, что перекрыла уличный шум тремя этажами ниже:
– Я звонила домой – не отвечает. Психи в его церкви ничего мне не говорят – что-то они задумали. Может, они его прячут. Я лечу в Гатлинбург и разберусь, что там затеял этот жирный червяк.
Орландо в бирюзовых плавках делал на ковре приседания:
– …у cuatro, cincuenta y cinco . – Он хлопнулся на спину и потянулся по-кошачьи. – Я скоро приду, mi nica . Завтра из Колумбии приходит большая поставкаantiguedades , и я должен проверить качество.
– Надеюсь, что «качество», спрятанное в твоих маленьких сокровищах, такое, как должно быть, потому что в этой семье ты единственный кормилец, пока этот мелкий говнюк…
– Ты его найдешь. А если он не окажется щедрым, получишь страховку за его жизнь.
У Риты Рей остекленели глаза:
– Миллион баксов. – Она потрогала ноготь на ноге, проверяя, высох ли лак. – Я буду жить в доме, а ты найди себе мотель в Гатлинбурге или в Пиджин-Фордж. И не забудь привезти с собой свой счастливый складной ножик.
Орландо улыбнулся шире Чеширского кота.
Рита Рей погладила глазами смуглое тело, блестящее от пота, облизнула губы, расстегнула лифчик и бросила его в грудь Орландо:
– Если обещаешь не перепутать мне волосы, детка, можно тогда малость поразвлечься, а потом я вещи уложу.
– Рауль Орландо Соса-и-Кастро де Монтеобеха, – ответил он, уже сдергивая с себя плавки, – не знает такого слова, – он взял в ладонь свои гениталии и чуть качнул ими, – «малость».
* * *
Джимми Перо припал к банке холодного пива. Он лежал, растянувшись, на бархатной обивке расшатанного дивана в летнем домике деда в Таунсенде, в Теннесси. На нем были только шорты и шлепанцы, а между ногами свернулась дедова колли.
– … и вот как это делается у навахо. У них резервация вообще здоровенная, как Западная Вирджиния. Как тебе? – Деда издал восхищенный звук.
– Ну, они ребята дружелюбные, но… я же не навахо. Ты точно помнишь, что мама больше тебе ничего не рассказывала про папу? Про Вождя?
– Джимми, мы это уже тысячу раз проходили. Она его подцепила в Нэшвиле. Когда у нее стало расти пузо, его и след простыл. Мэгги – она романтик была, вроде тебя. Искала героя, искала клад золотой под ближайшим холмом. Героем для нее был твой папаша, а клад – стать звездой кантри-вестерна. Герой ее бросил, а с пением так ничего и не вышло, зато она тебя родила на свет, а ты хороший парень. Так что сейчас наверняка она улыбается где-то там, наверху.
Он посмотрел на Джимми долгим взглядом:
– Я рад, что ты вернулся, и оставайся тут сколько захочешь – кровать, стол, пиво, – но мне едва хватает, так что тебе придется подумать насчет работы. Молодому человеку вроде тебя нужно немного мелочи в карманах – повеселиться или девушку куда сводить.
– На женщин, деда, у меня времени нет, но я кое-что придумал. Если я узнаю, из какого народа был мой отец или какого племени индейцы в роду у тебя, может, я смогу заявку сделать. И землю получить.
– Что ж, флаг в руки. Мне еще моя ма говорила про индейцев у нее в роду, чероки, кажись, но документов нет. Отца твоего тоже давно нет. Считай, что кровь у тебя шотландская да ирландская. Гордое племя Мак-Дауды, живут здесь уже много поколений. Средства к жизни выбивают из этих гор.
И эта земля вся к тебе отойдет – шестьдесят отличных акров. На фига ж тебе четверть акра пустыни в какой-нибудь резервации? Тут земля хорошая, с колодцем чистой воды, прямо рядом с Парком. Сотворим какую-нибудь туристскую приманку…
– Вроде той, что у тебя в лавке «Мокасины! Мокасины!»? Оденемся в липовые оленьи шкуры, помадой нарисуем боевую раскраску, перья индейки в волосы, тайваньские мокасины на ноги и пояс навахо из раковин, отштампованный в Гонконге? И станем на хайвее руками размахивать: «Эй, к нам!»
– Жить-то надо, а туристы все равно не разбираются. Я как раз такой, как они в телевизоре смотрят. Я сам с ними развлекаюсь – трясу томагавком на детишек и ору недорезанной свиньей, имена им говорю вроде Грозовая Туча или Храбрый Орел, всякие сказки сочиняю, как в кино с Джоном Уэйном…
– Ой, ё…
– Джимми… мистер Траут, мой босс – он тут большая шишка, у него бизнесов с полдюжины, и вроде им нужен охранник в Музей Библии Живой. Это самый большой аттракцион в Гатлинбурге, и с каждым днем он растет. Платят прилично и премии дают, хотя поначалу придется работать в неудобных сменах. Я за тебя замолвлю словечко.
– Я подумаю. – Джимми высвободил ноги из-под собаки и пошел на кухню за очередной банкой пива. Содрал крышечку, пошел в ванную, остановился перед большим зеркалом, привинченным к двери. Оценивающим взглядом окинул свою индейскую половину – темные руки, шею и лицо, длинные черные прямые волосы, а потом оценил неправильную половину: бледные ноги и туловище, серые глаза.
– Ни фига себе индеец, – сказал он своему отражению. – На строителя-англосакса похож. Надо будет найти себе солярий подзагореть.
После непостижимого исчезновения Дуна прошел день. Группа Младшего стояла в кабинете папаши Траута, разглядывая кубки боулинга и чучела рыб и избегая пылающего взора босса.
– Ни следа от него? И от девушки тоже? Вы за домом наблюдаете?
Персик вытащил изо рта сигаретку:
– Так точно, сэр. Ни он, ни девушка не возвращались. Дом пуст.
– И никто ничего не сообщал? Вы людей известили?
– Да, сэр, – ответил Младший.
– А эта его секта? Та, что в арсенале? Если он вообще появится, то именно там.
Ящик прокашлялся:
– Мы с Младшим дежурили по очереди, сэр. Там на крыше полно народу в белых балахонах, но Дун не появлялся. Все как всегда – и дирижабль подсвечен ночью большим прожектором.
Траут хряпнул кулаком по столу:
– Арсенал этот! Черт побери, мне нужно это здание! – По шее поползла краснота, заливая подбородок, щеки, лоб. – Кинул меня на бабки, здание за собой оставил и смылся прямо у меня из-под носа! – У него глаза выпучились, как у бостонского терьера, он забормотал, брызгая слюной. – Никому такие фокусы с Тадеушем Траутом с рук не сходят. Черт, потому-то он мне и нужен, да? Если убрать его из картинки, эта секта развалится, как коровья лепешка, и аренда сама мне в руки упадет. – Он посмотрел на своих парней исподлобья: – Вы трое – обратно на улицы, ищите дальше. А мне тут позвонить надо.
Ребята имели представление, что это значит, – и быстро-быстро вышли из кабинета.
– Ты думаешь, он будет звонить, ну… – начал Персик, -…Моло…
– Вслух не говори, – одернул его Младший.
– А если он… это, – вставил Ящик, – то ведь не про нас же? Младший посмотрел на него ошеломленно:
– С чего тебе такое в голову пришло? – Голос его слегка подсел. – Не мы же его выпустили. Мы не виноваты. Мы же делаем, что он хочет, да? Скажите сами, ребята, делаем?
– Ну конечно, – ответил Ящик.
13
В аэропорту Ноксвиль Рита Рей пошла за сигаретами и, проходя мимо газетного киоска, глянула на стенд. Глаз зацепился за какую-то статью, Рита Рей вчиталась и завопила:
– Ах ты мерзавец!
Согнутые над журналами тела дернулись вверх, лица обернулись на крик. Студентка в футболке университета Теннесси уронила лэптоп – он зловеще дзинькнул, упав на пол. Долговязая женщина впереди Риты Рей тоже вскрикнула, обернулась и сбила стенд с жевательной резинкой. Все внимание обратилось на мужчину позади Риты Рей – не иначе как он ее ущипнул – при такой-то одежде: короткая шелковая юбочка, прозрачная кофта и каблуки в четыре дюйма. Подозрительный тип – лысеющий, в гавайке, из-под которой выпирало круглое пузцо, и шортах цвета хаки, – средних лет мужик, явно любитель поиграть в покер, посмотреть футбол, подымить сигарой, – конечно же, подобный тип мог ущипнуть в толпе такую эффектную женщину, как Рита Рей, если думал, что его не поймают.
– Извинитесь немедленно! – потребовала долговязая леди, буравя его взглядом.
– Стыдно вам должно быть, – поддержала ее молодая мать.
Одной рукой она катила коляску, где вопил младенец, другой пыталась ухватить семилетнего ребенка, в восторге кинувшегося к рассыпанной жвачке.
Обеспокоенный продавец за прилавком спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Охрану вызвать?
Студентка, стоя на коленях и собирая обломки лэптопа, посмотрела на предполагаемого хулигана весьма недружелюбно:
– Довольны, да? Целый семестр работы псу под хвост.
Подозреваемый воздел руки к небу:
– Я же ничего не делал!
Рита Рей, не замечая суматохи, все еще таращась на заголовок, произнесла одно только слово:
– Вранье!
Схватив с прилавка газету, она сжала ее побелевшими пальцами, развернулась и решительным шагом ушла, не заплатив. Взгляд ее не отрывался от той статьи, что ее зацепила:
Руководитель секты вознесся – говорят его ученики.
Последователи преподобного Шикльтона Дуна, харизматического лидера секты Дети Света из Гатлинбурга, утверждают, что преподобный вознесся (был мгновенно транспортирован на небо) в девять часов вечера в понедельник. Хористка мисс Джинджер Родджерс, как утверждается, была тому свидетельницей.
– Вознесся на небо на крыльях ангелов, – заявил преподобный Крили Пэтч, принявший на себя сан священника в отсутствие преп.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24