А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Этого показалось мало, и он снарядил еще одно путешествие — в Константинополь. Через два месяца оба путешествия завершились очень удачно, и дело Детина стало расти. Сначала Любава хотела отписать ему половину своих земель (если бы он попросил, отписала бы все), но возникли сложности. По какому-то старому новгородскому закону, человек из купеческого сословия не имел права получать дарственную от болярина или болярыни, а Любава происходила из древнего рода. Детин мог получить ее земли, только женившись на ней, но он был женат. Жена его знать его не хотела, но делу это не помогало.
А вскоре дела Детина пошли не просто хорошо, а очень хорошо. Все купцы Новгорода прекрасно помнили о его злоключениях, и заключать с ним сделки считалось среди них особым шиком — проявлением добродетели с легким привкусом нарушения устоев — Детин был человек меченый. Большинство новгородцев верило, что именно он убил Рагнвальда.
К нему вернулась былая уверенность, былые силы. Нищим он по-прежнему не подавал, считая, что попрошайничество есть проявление слабости и лени.
А через год примерно после описываемых событий в дом Детина и Любавы постучался болярин Нещук. В результате нескольких неудачных сделок он потерял все, что имел, и за неуплату дани и виры должен был через несколько дней оказаться в темнице, или в яме. Преемник Явана оказался еще большей сволочью, чем Яван, и неплательщиков преследовал безжалостно. Нещук слезно умолял Любаву дать ему четыреста гривен. И она дала. Детин, вернувшись с какого-то строительства домой тем вечером, узнав о происшествии, начал было Любаву ругать, но она заметила ему, что со своими личными средствами вольна поступать так, как хочет. И Детин махнул рукой. Тем более, что Любава была уже шестой месяц беременна, и характер ее за время беременности испортился. Завела привычку ныть и скандалить, и во всем усматривать несправедливость, как тот хорлов зяблик.
ЭПИЛОГ
Старый новгородский дом болярина Викулы и жены его Белянки почистили, починили, обновили, обставили с тем, чтобы можно было принимать знатных гостей. Проявив деловую сметку, Белянка купила у одной обедневшей болярской семьи нескольких весьма услужливых холопов за полцены. Сдружившись с молодой новгородской знатью, жена Викулы в отсутствие мужа весело проводила время.
Холопы, как бы услужливы они не были, не могут отказать себе в удовольствии посплетничать. Поползли о доме и о хозяйке слухи. Говорили, что приезжал гонец от мужа хозяйки, болярина Викулы, с грамотой, а в грамоте той писано, что охотясь в Травяной Лощине с двоюродным братом своим на тура, упал болярин с лошади и сломал ногу, и родственник отвез его к себе во Псков, и раньше весны не сможет болярин в Новгород приехать, и (добавляли сплетничающие, улыбаясь многозначительно) жена Викулы не очень этим огорчена. Также говорили, понижая голос почти до шепота, что заглядывал в обновленный дом Белянки холоп ее, именем Кир, неизвестно где пропадавший две недели к ряду. Перезнакомившись с новыми слугами и служанками, дождался Кир вечера, а как разошлись гости, почти хозяйским шагом вошел в гридницу, налил себе свиру, грохотал кружкой, двигал ховлебенк, топал ногой, даже напевал что-то, чтобы привлечь внимание, и в конце концов дверь хозяйской спальни отворилась, но вышла из спальни вовсе не Белянка, для которой Кир заготовил не очень вразумительное сказание о том, как его похитили из Верхних Сосен, а потом отпустили, а вышел собственной персоной один из приближенных Ярослава, тот, который не новгородец, не ковш, не варанг, не поляк, не ростовчанин, не грек, не германец, а леший его знает кто, по-славянски говорит плохо, по-шведски лучше, любит огурцы, всегда обходителен с женщинами, имя имеет мудреное, сразу не выговоришь, Жись-чего-то, нет, не выговоришь. Неизвестно, что Белянка рассказала ему о Кире, а только пригрозил он Киру, что ежели еще раз его увидит, то хвитец Киру, был человек и нет человека. Кир после того уж не появлялся больше — ни у дома Белянки, ни на торге, ни на пристани — нигде. Беглый холоп стал Кир. Вроде бы видели его на Черешенном Бугре один раз, но и там он не задержался — беглых там не любят. Одна дорога у беглого — в лес. Возможно, примкнул Кир к людям Свистуна, но это маловероятно, поскольку Свистун ушел, говорят, из Земли Новгородской сразу после того, как схватили (еще понижая голос) посадника бывшего. Вроде бы у него, у Свистуна, были с посадником какие-то дела, и вроде бы ратники Ярослава начали его, Свистуна, усердно искать, вот он и убрался по добру, по здорову. А у Белянки что ни вечер, то застолье.
* * *
Вернувшийся в Новгород Ликургус несказанно удивился, встретив Хелье у оружейной лавки в Готском Дворе. Обнялись. Хелье объяснил ему, что произошло, и Ликургус, вроде бы, обрадовался, хотя в теперешнем его состоянии трудно было понять, когда он радуется, а когда нет. Ликургус же дал Хелье понять, что тот, кого Хелье опасался больше всего, не представляет более опасности.
Вскоре, порекомендовав князю преемника, главного священника Краенной Церкви, военачальник Ликургус, получивший награду за службу и отказавшись от награды за Верхние Сосны, собрался в путь. Перед отъездом он зашел в дом Гостемила — попрощаться с друзьями и знакомыми, где застал только Хелье.
— А где ж наши славные воины? — спросил он насмешливо.
Хелье Ликургус не нравился. В нем мало что осталось от Явана. Жестокий человек, суровый человек, возможно хитрый и не очень щепетильный в выборе средств.
— Ушли смотреть на скоморохов.
— Ага, — Ликургус покачал головой. — Ну, Хелье, не знаю, встретимся ли еще. Может и встретимся.
— Куда ты едешь, если это не тайна?
— Не тайна. В Венецию я еду.
— Ну да? И что там у тебя за дело?
— Я принял предложение Александра.
— Александра?
— Ты с ним, вроде бы, знаком.
— Ага. Вот какого Александра.
— Да. Мне нужно пройти испытательный срок.
— Какое-то общество или содружество?
— Не знаю, честно говоря. Он мне сказал, что испытательный срок — пять лет, и два из них я буду учиться в семинарии. Может, он пошутил так, а может правда.
* * *
Очень ему этого не хотелось, и все же Ликургус зашел к Эржбете. С тех пор, как она вернулась в Новгород из Игорева Сторца, Эржбета находилась безвыходно в доме на окраине, который она сняла у ремесленника, отбывшего в Псков на свадьбу брата.
— Я пришел попрощаться, — сказал Ликургус.
— Да, — равнодушно откликнулась Эржбета. — Вид у тебя походный.
— Ты давно не выходила в город, — заметил он.
Она посмотрела на него тускло.
— У меня есть для тебя новость, — сообщил он. — Я давеча был на торге и встретил нашего общего знакомого. Вспомнили совместное путешествие в Константинополь, и прочее. Он говорит, что зла на тебя не держит.
— Наверное, он хочет на мне жениться, — сказала Эржбета мрачно.
— Не думаю.
— Зная его, думаю, что ему все равно, на ком жениться. Истосковался.
— Кто?
— Дир. Мы ведь о Дире говорим?
— При чем тут Дир. Нет, конечно, Дир хороший парень. Но вообще-то я имел в виду Хелье.
Она резко повернулась к нему.
— Это ты шутишь так? А ну пошел вон!
— Эржбета, не кричи, тебе не идет. У тебя и так голос противный, а когда ты кричишь, он еще…
— Пошел вон!
— Эржбета, я видел Хелье. На торге. После чего я зашел к нему — он живет с другом недалеко от Краенной Церкви.
— Хелье?
— Да. Хелье. Мы с тобою, оказывается, поспешили с выводами.
Эржбета поднялась на ноги.
— Где?
— Ты собираешься признаться ему в любви? А то ведь пора уж. Не думаю, правда, что он…
— Заткнись. Не твое дело. Где?
— На Улице Смолильщиков. В Ремеслах. Пятый дом от угла, если идти от церкви.
У Эржбеты запылали веснушчатые щеки. Она стала натягивать сапоги.
— Ну, развеселилась, — сказал Ликургус. — До свидания, Эржбета. Я уезжаю.
— Да. Счастливого пути и удач.
— Я…
— До свидания. Спасибо. Пошел вон.
Ликургус посмотрел на нее критически, подумал, пожал плечами, и вышел.
А Эржбета, наскоро одевшись, побежала в Ремесла, не помня себя. Хелье стоял на крыльце, беседуя с Гостемилом о чем-то. Эржбета, не показываясь им на глаза, стоя в тени дерева, долго смотрела на него. Они зашли в дом. Эржбета вздохнула и пошла обратно.
* * *
Семитысячное войско, обещанное Житнику, прибыло в Верхние Сосны. Та немалочисленная его часть, что была знакома с ландшафтом, удивилась, найдя на месте княжеского комплекса пепелище. Остальные удивились, не найдя стана с шатрами. Кинулись в селение, но жители не могли сказать по этому поводу ничего вразумительного. Воеводы, приведшие свои отряды, посовещались, разбили шатры возле пепелища, уяснили, что при отсутствии предводителей, которых почему-то не оказалось в Верхних Соснах, предпринимать что-либо они не могут, ибо им не известны цели, и послали пять человек в Новгород, чтобы разузнать, что к чему. Люди эти походили по городу, порасспрашивали народ (новгородцы смотрели на них странно и отвечали уклончиво) и в конце концов, после долгих сомнений, решили идти к Константину в детинец. Стража, не очень разбираясь, что нужно этим просящим, неожиданно решила их впустить. У терема их встретил Жискар, сидящий по обыкновению на крыльце, на солнце, и жующий огурец. Выслушав посланцев, он провел их в занималовку, где находились Ярослав и Ляшко.
— Вот, — сказал он.
Ярослав в свою очередь выслушал посланцев, которые интересовались местонахождением Константина. Нельзя ли с ним поговорить? Какие у него планы? Без планов невозможно действовать. Нам сказали придти в Верхние Сосны, чтобы потом двигаться на Новгород. В Верхние Сосны мы пришли, а военачальников нет. Вот пусть явится Константин и разъяснит, что к чему.
Ляшко хотел было объяснить посланцам, что они орясины тупые безмозглые, но Ярослав, остановив военачальника, внимательно выслушал гостей, поразмыслил, и сказал:
— Ну, что ж, Ляшко. Как раз сейчас у нас по плану был поход на Брест, по уговору с Хайнрихом. Нужно там потеснить литовцев, а то они ему мешают воевать с норманнами. Вот и войско есть — семь тысяч человек. Не желаешь ли его возглавить?
Ляшко задумался. Предложение было весьма соблазнительное. При удаче можно было возвратиться в Новгород с лаврами победителя — а там кто его знает, какие еще удачи заготовила судьба, главное начать.
— Нужно, чтобы меня слушались, — сказал он. — Меня там никто не знает.
— Возьми с собой двадцать человек из Косой Сотни. Тогда тебя будут слушаться.
Быстро собравшись, Ляшко выехал в Верхние Сосны и, прибыв туда засветло, объяснил воеводам положение, кое-что скрыв, кое-что изменив по своему усмотрению.
— А что же с Константином? — спросили его.
— А Константин в темнице.
Если бы те землевладельцы, что составили в Ветровой Крепости соглашение с Житником, присутствовали бы при этой встрече, Ляшко схватили бы тут же на месте. Но землевладельцев этих не было в живых, их пепел развеял ветер. С Ляшко согласились.
Можно было бы идти по рекам, но это означало бы — через Русь, а связываться со Святополком и его польскими гостями напрямую у Ярослава не было желания. Пятьсот аржей по бездорожью — в лучшем случае переход должен был занять месяц. Ляшко предъявил свои расчеты Ярославу.
— Вот и хорошо, — ответил князь. — Они все хотели воевать и захватывать города — вот и случай представился.
— Князь, большинство из них ни разу не побывало еще в сражении, а о серьезных переходах не имеет представления.
— Будет им хорошая учеба. А тебе, Ляшко, тоже пора чему-нибудь научиться. Есть задача — добраться в трудных условиях с малыми потерями до города, захватить его, послать гонцов с вестью. Войско состоит из новобранцев. В день выхода войска силы превосходят силы врагов. Полководцы решают такие задачи всю историю. Имена тех, кто справляется с решением, записывают в летопись. А придти по хорошим хувудвагам в чистый, ухоженный город с мирным населением во главе опытного войска может даже служанка моей жены.
Поход на Брест оказался неудачным, но большого значения это не имело.
* * *
Понежившись, попировав эпикурейски две недели в компании Дира и Гостемила, Хелье решил, что зиму проведет в теплых краях.
— Достаточно я видел в своей жизни снега, — веско сказал он Гостемилу. — Не люблю я кутаться и дрожать по ночам от холода, вставать и подкидывать дрова в печку. Листья шуршащие! Люблю, когда тепло.
— И куда же ты вознамерился отбыть? — с интересом спросил Гостемил, дегустируя греческое доброй выдержки.
— В Корсунь.
— А, да. Забавный город. Диковат, но забавный.
— Поедешь со мной?
— Сперва я должен побывать в Киеве. Нужно уладить дела, — сказал Гостемил. — Не мрачней так, Хелье, вряд ли я увижу там Марию. Затем я хотел бы посетить родные места. Там у меня есть дальний родственник, он обещал отписать мне половину имения, если я перестану бездельничать. Так и сказал, представь себе. Но, возможно, к Рождеству буду в Корсуни, так что жди. Холопа бы надо завести. Дир мне Годрика не отдаст. Я уж просил его. Он со мной после этого два дня не разговаривал. Не умеет держать дистанцию — холопа нельзя делать своим другом, это верный признак плохого вкуса. Деньги у тебя есть, как я понимаю?
— Князь дал, как обещал. Кстати, он о тебе спрашивал. Я ему все объяснил, и он хочет тебя видеть.
— Зачем?
— Чтобы с тобою помириться.
— Я с ним не ссорился. Да знаю я, знаю. Утомительно это, вот что.
— Я бы хотел зайти попрощаться с Ингегерд.
— Это — дело хорошее. Это правильно.
— Пойдем вместе.
— Не хочу.
— Ну, пожалуйста.
— Ладно. Я, правда, намеревался сегодня посмотреть на скоморохов, какие-то новые приехали, из Пскова. Говорят, смешные.
— Успеем и к скоморохам.
— И то правда. Сейчас пойдем?
— Да.
— Переоденься.
— Зачем? — удивился Хелье.
— Мы ведь в детинец идем.
— И что же?
— Рубаха на тебе мятая, порты какие-то сероватые. Одень все самое лучшее.
— Да ведь я не на праздник собираюсь.
— Нет, но ты все-таки оденься хорошо. Поверь, так будет гораздо приличнее.
Хелье поверил Гостемилу.
На вечевом поле Гостемил попросил Хелье остановиться — ему хотелось послушать оратора. На помосте помещалась дородная женщина средних лет, рассказывавшая об ужасах правления Константина. Народ вокруг слушал и в основном сокрушался.
— Двух недель не прошло, а какие смелые все стали, — заметил Хелье. — Пинают и пинают. Каждый день, прилюдно.
— Это естественно, — откликнулся Гостемил. — Всякая новая власть считает своим долгом клеймить старую, которую она сменила. Но дело не в этом. Мне нравится, как эта женщина говорит. Ужасно забавно. Смотри, как она глаза выпучила.
— Но с самого начала, — говорила ораторша, — как только я поняла, что такое — прихвостни посадника Константина, как только увидела, что творят они в городе, я пообещала себе, новгородцы, что буду их заклятым врагом всегда. Люди порядочные иначе не могли. Все помнили, чей сын посадник Константин, и поэтому даже не удивлялись… даже не удивлялись!… что он хватает, душит, заключает под стражу, убивает… ничего удивительного. Но многие посчитали, что это так и должно быть. Они забыли, что они новгородцы, что они люди вольные, что душителей терпеть нельзя. Они забыли заветы своих предков. Они кланялись сыну и внуку холопа. И у них не болела спина, не ныла душа, их при этом не рвало…
Гостемил поискал и заприметил парнишку, тупо, с открытым ртом, слушающего ораторшу.
— Эй, парень! — позвал он. — Иди сюда.
Парень подошел к Гостемилу.
— Ты холоп? — спросил его Гостемил.
— Да.
— А отец твой тоже холоп?
— Да. А что, болярин…
— Нет, подожди. Стой вот так вот. Стой прямо.
Парень встал прямо. Гостемил чуть отступил и поклонился ему. Хелье, стоящий рядом, захихикал. Распрямившись, Гостемил констатировал:
— Вроде бы спина не болит. Душа не ноет. И не рвет меня.
— Но ведь ты не новгородец, — заметил Хелье.
— Точно. Наверное, в этом все дело. Можешь идти, парень. Вот тебе две сапы за труды. Благодарю тебя, друг мой.
Стражники детинца знали Хелье и пропустили его и Гостемила.
У дверей занималовки сидел на скаммеле Жискар, жуя огурец.
— Добрый день, славяне и варанги, — сказал он. — Чем могу вам услужить?
— Мы к князю, — сообщил Хелье.
— Князь там с греческим послом болтает. Приходите позже.
— Мне не нравится тон этого франка, — заметил Гостемил. — А тебе, Хелье, нравится его тон?
— Не очень. Но мы не будем его, франка, упрекать.
— Нет, не будем. Люди дикие лесные не виноваты в том, что в лесу родились.
— Но, собственно, основной целью посещения нашего является княгиня, — продолжал Хелье.
— Там, — указал Жискар половиной огурца. — В приемном помещении.
— Что за приемное помещение, первый раз слышу, — сказал Хелье.
— Новое, недавно отделано.
Пошли в указанном направлении. У дверей помещения стоял нарядно одетый холоп, который и осведомился, что нужно добрым людям.
— Нужно, чтобы ты отошел от двери и потерял дар речи, — объяснил Гостемил, делая свирепое лицо.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47