А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Потом ласкал он Сушку долго, голубил на ложе, и как-то спокойно и уютно Сушке сделалось, а он вдруг и говорит, ты, мол, Сушка, приятна мне и ежели так дальше будет, то женюсь я на тебе. А Сушка ему — что ты, что ты, болярин, разве такие как ты женятся на мне горемычной? А он засмеялся и говорит, ставителю рода всякое к лицу, и ты, Сушка, тоже, значит, к лицу. И вот как съезжу я в город глухой дальний, а там родственник обещал награду, так и женюсь на тебе, и поедем мы с тобою, Сушка, по всему свету. А Сушка ему — зачем же ехать, ежели и дома хорошо и приглядно? А он ей на это — на чудеса разные заглядываться, да везде чтобы радовалась душа, непременно, без этого никак. Все повидаем, говорит.
— А что именно он с тобою повидать хотел, не говорил? Куда ехать-то сперва намеревался? — допытывалась Певунья (а тиун смотрел на нее странно).
— Говорил. Всего и не упомнишь. За морями, говорит, сидит кот большой, или не кот, а с лицом человека, и огромный, будто четыре дома один на другой поставили и удерживают. Из камня огромного кот. А кругом избы огромные с острыми верхами. А еще дальше, за другим морем, там какие-то хвиники растут, а люди по городу ходят совсем голые, и круглая чаша с окнами, очень большая, туда по тысяче человек заходит, и церкви до небес. И к грекам, говорил, поедем, но тут Сушка не выдержала, заплакала. Каменный кот да чаша с окнами и голыми людьми — это еще ничего, можно вытерпеть, но вот уж к грекам — нет уж, не бывать этому. Еще чего. А как ушел болярин до рассвета, так Сушка оделась потихоньку да и сбежала. Лучше холопкой горькой, чем к грекам.
— Дура ты, Сушка, — сказала Певунья, смеясь. — Раз в жизни выпадает дурам счастье, но дуры не замечают.
— Да какое же счастье, кормилица, с греками жить?
— Да, — согласилась Певунья. — С новгородцами счастья-то поболе будет. Особливо зимой, как ставни-двери позапираем, щели мхом да смолой законопатим, печь затопим, и будем у печи в пряжу да тряпки замотавшись сидеть, зубами стучать — вот и счастье.
Тиун снова промолчал. Певунья была — похожа на прежнюю, а все-таки что-то в ней было новое, непонятное, может быть опасное. И смотреть по-другому стала, насмешливо. Ну, авось ничего, пообвыкнется.
* * *
Дир подогнал лодку к берегу и велел Ротко вылезти в воду и вытащить судно на сухую землю до половины.
— Я не смогу. Я не такой сильный, как ты, — возразил Ротко. — Ты вон какой бык. А у меня телосложение артистическое.
Диру надоели выходки зодчего, отдаленно напоминающие выходки Гостемила. Одно дело Гостемил, представитель древнего вельможного рода, а другое — холоп, который, видите ли, не холоп, а военачальник смолильщиков.
— А я вот твое артистическое сложение сейчас в узел завяжу, — сказал он.
— Ты мне не грози, — возмутился Ротко.
— Не кричите вы так, — благоразумно вмешалась Минерва писклявым голосом.
— А чего он грозится? — пожаловался Ротко. — Я не холоп его!
— Ага, — сказал Дир многозначительно.
— И вообще непонятно, куда мы все время спешим и от кого прячемся, — заявил Ротко. — Ну его! Я вот сойду сейчас и пойду себе в город. Найду жилье, заработок, и буду ждать князя.
— Вот и прекрасно, — согласился Дир. — И иди себе.
— Ротко, я тогда с тобой пойду, — сказала вдруг Минерва.
— Нет, это лишнее.
— Нет, я пойду.
— Не ходи.
— Вот и идите оба, — насупился Дир. — Идите, идите. Очень мне нужно за вами присматривать!
— Я не беру тебя с собой, ты что! — сказал Ротко Минерве.
— Ну Ротко, ну миленький, ну возьми меня. Я тебе стирать буду, готовить буду. Ну, хочешь, я тебе хвелаш сделаю задаром, прямо сейчас?
Дир стянул сапоги, соскочил в воду и вытащил лодку на берег таким могучим рывком, что Ротко и Минерва где сидели в лодке, там и упали.
— Пошли вон оба, — сказал он.
— А чего это ты вдруг со мной хочешь идти? — спросил Ротко, поднимаясь и игнорируя Дира.
— Хочу.
— Почему?
— С тобой весело. С ним тоже интересно, — она кивнула в сторону Дира, — и вообще, и с Хелье тоже. Вы другие совсем. Не такие, чтобы старые и толстые, которые тайком от жен злобных хвелашиться идут. Те скучные и противные. А дома грязно, и родичи собачатся все время. А Зорец меня бьет все время.
— Какой Зорец? Кто такой?
— Сводник мой. А с вами не так. Вы другие какие-то. Веселые. И шумные, но шумите вы тоже весело.
— Сейчас заплачу от умиления, — сказал Дир. — Ротко, ты либо иди, либо оставайся.
— Я пойду.
— И я с тобой, — сказала Минерва.
— Нет, — ответил Ротко. — Впрочем, знаешь что? Хочешь ко мне в помощницы? И в ученицы?
— Хочу.
— А знаешь, что это такое?
— Нет.
— Я тебя буду зодчеству учить, а ты мне будешь помогать.
— Хочу.
— Она хочет, — сказал Дир.
— Ты тоже хороший, — уверила она Дира. — Но Ротко лучше.
— Вот и идите оба.
— Дир…
— Идите оба! — рявкнул Дир. — Дармоеды.
— Не кричи так, — сказал Ротко. — Если что, понадоблюсь я тебе, например, так дай знать в Краенной Церкви, я там бываю.
— Я так и знал, что ты греческому богу поклоняешься, — презрительно бросил Дир. — Иди, иди.
Минерва выбралась из лодки и подбежала на тощих ногах к Ротко. Ротко еще раз оглянулся на Дира, пожал плечами, и они ушли.
Оставшись один, Дир походил туда-сюда возле лодки, подобрал какой-то лист, порассматривал его, бросил, расстелил на земле сленгкаппу, сел на нее и стал дуться на весь мир. Он, видите ли, тоже хороший, но холоп лучше. Вот пусть холоп тебя и моет теперь, дура сопливая.
Через полчаса к берегу, шествуя степенно, но очень быстро, подошел Годрик в сопровождении двух женщин. Обе женщины понравились Диру. Обе в теле, одна простоватая, другая, возможно, знатного роду.
— Годрик, садись, бери весла, — сказал Дир. — Вечер добрый, женщины распрекрасные.
— Сие есть тот самый кошелька моего придержатель, о коем рассказывал я вам намедни, — представил хозяина Годрик, забираясь в лодку. — Как видите, он именно такой и есть.
— Что это он вам про меня рассказывал? — подозрительно спросил Дир, помогая сперва Белянке, а затем и служанке ее, забраться в лодку.
— Говорил, что ты добрый очень, — сказала Белянка.
— Но глупый, — добавила служанка.
Белянка дала ей подзатыльник.
— Не говорил он такого, — сказала она. — Он говорил, что ты не всегда полагаешься на разум, но больше на… на… Годрик, на что?
— На чувство долга, — подсказал Годрик.
— Вот, правильно.
Дир мрачно посмотрел на Годрика.
— Чем больше долгов, тем заметнее чувства, — пояснил Годрик с серьезным видом.
Дир вытолкал лодку в воду и залез в нее, сев между женщинами и Годриком.
— Ну, чего ждешь? — спросил он у Годрика. — Не наступи мне там на сапоги. Бери весла, поехали.
— Да, — сказал Годрик рассеянно. — А только я сидел в полуподвале как в темнице два дня…
— Как раз тебе случай размяться.
— … хочется подышать воздухом вольным, поозираться, мыслей благостных набраться. Тем более что гребец я, конечно же, неплохой, но ты ведь гораздо сильнее и ловчее. Если ты будешь грести, мы мигом приедем. А если я, то не вдруг. Да и не ел я ничего толком долгое время.
Холопы-то распустились как, подумал Дир, толкая Годрика в грудь. Годрик вывалился за борт. Женщины с испугом посмотрели на Дира.
Вынырнув, Годрик схватился за борт, подтянулся, перевалился, и сел, отплевываясь.
— Все понял? — строго спросил Дир.
— Все.
— Едем.
Годрик взялся за весла.
Вышли на середину реки, поймали течение, повернули на север.
— А почему Аскольд был мокрый, когда за нами пришел? — спросила Белянка, чтобы что-нибудь спросить.
— Аскольд? Какой Аскольд?
Годрик позади Дира закашлялся и два раза ударил серединой весла в край стьйор-борда.
— Ах, да, Аскольд, — вспомнил Дир. — Это он действовал по плану. За нами следили, так мы перебрались на лодке на другой берег, чтобы следящие тоже туда перебрались. А Хелье… то есть Аскольд… поплыл обратно.
— Вплавь? Через Волхов?
— Да, и к тому же половину пути под водой. Мешок кожаный с какими-то свитками скрутил туго, к сверду приладил, и поплыл. Он подолгу может не дышать, он такой, — гордясь другом, объяснил Дир.
— А теперь за нами следят?
— А это мы узнаем. Как увидим лодку, или драккар, так значит следят.
— А ты, Дир, родом откуда будешь?
— Из Ростова я, — ответил Дир с достоинством. — Самый упорный город, заметь, во всех землях славянских. Самый своенравный, и самый славянский. Ни варангов, ни печенегов. А сейчас я в Киеве живу, потому на службе у князя.
— Ты служишь киевскому князю? — с уважением спросила Белянка.
— Да. Я при нем военачальник.
— Это, наверное, очень почетно.
— Еще бы.
— А Киев — красивый город?
— Не очень. Красивый, конечно, но не как Ростов.
Вот дурак Годрик, подумал Дир. Полтора дня с ними просидел в одной комнате, обо мне рассказывал, а то, что я военачальник — не упомянул. И про Киев не сказал.
— А ты из хорошего рода, Дир?
— Конечно из хорошего, — заявил Дир. — Может и не такого высокого, как некоторые роды, — добавил он неприязненно. — Но хороший род. Крепкий.
— У тебя, наверное, есть старшие братья?
— Есть.
— А ты самый младший?
— Да. Откуда ты знаешь? Годрик сказал?
— Нет. Старшие братья из хороших родов обычно сидят на месте. А был ли ты, Дир, женат?
Это хорошо, что Годрик ей не рассказал, подумал Дир. Не имеет права такое рассказывать. Белянка повела тем временем бровью — Годрик за спиною Дира делал ей страшные глаза в сумерках.
— Был я женат, — сказал Дир грустно. — И была у меня наложница. Они очень дружили.
— Кто?
— Жена и наложница.
— Это интересно.
— Обычное дело.
— А как их звали?
— Светланка и Анхвиса.
— А которая из них была жена?
— Светланка, — сказал Дир.
Годрик у него за спиной хмыкнул.
— А? — спросил Дир, оглядываясь. — Нет, Анхвиса, понятное дело. А впрочем, может и Светланка. Годрик? Ну, это не очень важно. Совершенно не важно. Но женщины они слабые, вот что важно. И поэтому пришлось нам расстаться.
Служанка хихикнула, и Белянка дала ей подзатыльник.
— Но пусть они будут счастливы, — пожелал Дир. — А я с тех пор один, как перст. Вот, — он показал перст. — А я-то сам очень хороший муж. Я за женою, уж коли взялся, ухаживаю всегда и, заметь, в обиду не даю. Я ласковый очень, несмотря на сложение.
Служанка опять собралась было хихикать, но Белянка угрожающе на нее посмотрела.
— Эх, — сказал Дир. — Вот и звезды. Хорошо на реке нынче.
Он привстал, лодку качнуло, и женщины, сидевшие рядом, сбились на одну сторону. Служанка недовольно буркнула что-то и отсела от хозяйки. Этим воспользовался Дир и сел между женщинами.
— Не качай так лодку, скотина, — велел он Годрику. — Жених я завидный вполне, — продолжал он свой монолог. — Любые тряпки — пожалуйста. Кроме того, я часто путешествую, есть возможность посмотреть на мир. Пропитание всегда самое лучшее — Годрик при мне, и он большой мастер, заметь, еду доставать даже когда, казалось бы, ее не на что купить.
Белянка слушала очень внимательно, изображая серьезность. Служанка же действительно вдруг увлеклась дировым монологом.
Годрик тем временем посматривал по сторонам. Взошла луна. Гладь Волхова была девственно пустынна. Не резали ее кили драккаров, не лупили по ней плоским дном ладьи и кнеррир, не падали в нее крюки с надетыми на них червяками, не вспахивали ее неводом, не бултыхались и не плескались в ней купальщики, не возводили дамбы и не вбивали сваи строители. Радость свободы свойственна только теплокровным, а то рыбы и прочие речные существа непременно обрадовались бы временному затишью.
Какая-то ночная птица из непонятного семейства залетела почти к середине реки и стремительно ринулась вниз, нацеливаясь на плывущую против течения рыбу, но, не долетая до поверхности, решила птица, что рыба ей просто померещилась, и снова взлетела, укоризненно что-то выкрикивая.
Прибыли в то место, где два дня назад причалил Хелье, а Годрик запомнил очертания берега. Где-то там начиналась тропа, ведущая к дому болярина Викулы.
— Что, уже? — вдохновленный разговором с Белянкой, пожалел Дир.
Годрик не ответил, но продолжал грести к берегу. Дир вздохнул. Разведя руки в стороны, он положил их на плечи женщин.
— Полюбил я вас, — сказал он и потянулся поцеловать Белянку, которая в негодовании отстранилась. Тогда Дир наклонился к служанке, и та тоже отстранилась, но не сразу, а нехотя, следуя примеру хозяйки. — Никто меня не любит, — сообщил Дир уныло.
Он не возражал, когда Белянка сняла его руку со своего плеча. А с плеча служанки он убрал руку сам, не разобравшись. Она не хотела, чтобы он убирал руку.
Лодка ткнулась носом в берег. Дир еще раз вздохнул, перелез через борт, подумал — а не опрокинуть ли лодку, пусть поплещутся? — вытащил судно на берег, потряс босой ногой, избавляясь от налипшей прибрежной пакости, и покосился на луну, полузакрытую тучей. Тучи меж тем сгущались — почти все звезды исчезли, и только Юпитер, самый яркий, завис неподалеку от зенита.
— Годрик, — сказал Дир. — Веди женщин домой, да и заночуй там у них, а завтра вернешься в Новгород пешком. Мне нужно побыть одному.
— Новые капризы! — возмутился Годрик. — Пешком? Это знаешь сколько аржей?
— Годрик, не спорь со мной, — сказал грустно Дир. — А то ведь шею тебе сверну, пискнуть не успеешь. Эх, тоска какая. Густая такая, тягостная.
Годрику пришлось помогать женщинам выбраться из лодки — Дир смотрел на небо и погружен был в себя. Честно говоря, ему совершенно не хотелось быть одному. Но он представил себе, как они заходят в дом Белянки, как зажигаются свечи, как рядом с ним сидят две женщины и потчуют его пегалинами и свиром, или даже вином, поскольку дом богатый, а он сидит и знает, что ни та, ни другая не будут ему принадлежать сегодня ночью. И ему захотелось заглянуть в хорлов терем, поскольку пора уже. А ждать Годрика, пока тот отведет женщин да вернется, ему не хотелось. Хелье назначил встречу в доме Явана — вот и пойду к Явану сперва, решил Дир, а потом в хорлов терем. А Годрик пусть ночует с женщинами. И ведь наверняка проходимец этот переспит со служанкой, наверняка. Если уже не переспал, подумал вдруг Дир. Ну и леший с ним.
— Дир, — сказала Белянка. — Ты бы пошел все-таки с нами. Там, дома у меня…
— Не бойся, — успокоил ее Годрик. — Если Кир назад заявился, я с ним и без придержателя кошелька моего смогу поговорить по душам.
Еще и Кир какой-то, подумал Дир. Ладно. Он вытолкал лодку в воду, забрался в нее, взялся за весла и в несколько взмахов догреб до середины реки. Жалко нет паруса. Поднял бы парус, лег бы на дно, смотрел бы на небо. Впрочем, звезд нет. И ветер не туда дует. А когда ветер дует не туда, под парусом ходить трудно. Годрик знает как. Годрик вообще очень много разного знает.
Несмотря на старания Дира, обратное путешествие заняло больше времени — против течения, против ветра. Брызги в спину. Только бы дождь не пошел, подумал Дир, а то совсем противно станет.
Занятый своими мыслями, он чуть не проскочил мимо Новгорода, несмотря на то, что зарево пожара было отчетливо видно с реки.
Что это там еще, в этом городе дурацком, произошло, подумал Дир. Как очумелые они здесь все. Где это так горит? А какое мне дело, собственно, где это горит. Пусть горит. Пусть хоть весь город сгорит. Поручение я выполнил. Пора мне обратно в Киев, в детинец, где все люди как люди, хоть и ковши. Астеры хуже ковшей. Подлый народ. И бабы здесь подлые. Гостемил не собирается ли обратно в Киев? И хорошо бы Хелье с собою прихватить. Вот Хелье — человек. Душевный, понимающий. Разговаривает с тобой, как с равным, а не свысока. Все понимает, во всем разбирается. И, кстати говоря, не зря он не пошел ко мне под начало тогда, когда я ему предложил. Хелье — мудр! Это наверняка бы испортило нам отношения. Так мы друзья — водой не разлить, а был бы я его начальник, какая уж дружба. Я бы отдавал ему приказы, и он бы меня возненавидел. Такая доля у начальников — их все ненавидят. Ну, все — это пусть, от меня не убудет. А вот не хотелось бы, чтобы и Хелье тоже меня… э… ненавидел. Молодец Хелье — позаботился о нашей с ним дружбе.
Дир не стал даже прятать лодку — выволок на берег, забрал походный мешок, обулся, поправил сверд, и пошел себе. Слева — стена детинца. Прямо по ходу — церква. Идти надо между, дом Явана, по тому, как Хелье объяснил, находится к северо-востоку от торга. Ставни все заперты, двери чуть не заколочены — перетрусил народ. Никого на улицах. Даже тати попрятались. Даже хорлы уличные. Трусливый город. И ничего не видно — отсветы от пожара контрастируют с чернотой вокруг. Эдак и заблудиться недолго.
Какой-то человек с факелом бежал ему навстречу, и так бы и пробежал мимо, если бы Дир его не остановил.
— Что это там горит, парень? — спросил он.
— Не знаю, — ответил парень. — Пусти, за мною гонятся.
— Чего ж ты им факелом светишь? Чтобы легче тебя поймать было? Дурак. Дай сюда факел.
— Не дам.
— Дай сюда, я сказал.
Дир отобрал у беглеца факел. С факелом идти стало легче, факел был добротный, хорошо освещал дорогу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47