А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Но я сказал, что её нет.— Ах вот как? Ну в таком случае пригласите её в дом, — распорядился Генрих.… Через несколько минут в гостиную Генриха в сопровождении охранника вошла дама лет пятидесяти пяти, сухощавая, невысокого роста, одетая в неброское, но, видимо, дорогое платье. В руках у неё была сумочка из крокодиловой кожи.— Я вас слушаю, фрау, — сказал Генрих, поднимаясь навстречу гостье и вглядываясь в её лицо. Черты показались знакомыми. Где-то он эти черты видел…— Мне бы хотелось поговорить с фрау Барбарой фон Шварценберг, — тихо произнесла дама.— Дело в том, что фрау фон Шварценберг больна и в данное время находится в клинике. А по какому вопросу вы к ней? — спросил Генрих и тут же понял, по какому она вопросу, и кто она такая. Он сделал легкое движение к ней и тут же остановился, как вкопанный.— Оставьте нас наедине, — приказал он охраннику.Охранник послушно вышел. А Генрих продолжал изучать лицо гостьи.— Что с ней? — спросила дама.— Я понял, кто вы, — не отвечая на вопрос, произнес Генрих. — Она похожа на вас.— Так что же с ней? — вскрикнула дама.— Она попала в автокатастрофу, фрау… Как мне прикажете вас называть?— Называйте меня фрау Вера, — ответила дама. Она говорила по-немецки с заметным акцентом, но довольно прилично.— Так чего бы вы хотели от своей дочери, фрау Вера? — чувствуя прилив какого-то бешенства, спрашивал Генрих.— А разве я не имею права повидать родную дочь? — недоумевала дама.— Я не имею никаких доказательств того, что вы приходитесь ей матерью, — заметил Генрих. — А мы, германцы, привыкли доверять только фактам, а не пустым словам.— А разве я что-нибудь пытаюсь вам доказать, господин Шварценберг? — саркастически усмехнулась Вера Георгиевна. — Я сказала, что хочу повидать фрау Барбару, а вы сами сделали предположение, что она моя дочь.— Я сделал лишь предположение, а вы это подтвердили. И теперь мне нужны доказательства ваших слов.— Пусть она поглядит на меня и сама скажет, кто я такая, — спокойно произнесла Вера Георгиевна.— Пока к ней не пускают даже меня, законного мужа. А уж вас-то тем более к ней не пустят. Так что, если у вас есть какие-либо вопросы, задавайте их мне.— Первый вопрос — как она себя чувствует? И что с ней, все-таки, произошло?Теперь Генрих вдруг успокоился и пришел в себя. Он распорядился подать им чаю.— Вы, очевидно, с дороги, фрау, — галантно произнес Генрих. — Перекусите чаем с печеньем. К сожалению, я уже поужинал и собирался лечь спать. Я ложусь очень рано, таковы мои привычки.— Спасибо и на этом, — едва заметно усмехнулась дама, вспомнив плацкартный вагон, следующий в Самару и чай с галетами. Угощение Шварценберга было немногим лучше. Но она не хотела есть, ей было, на что поужинать. Ее занимали совершенно другие проблемы.— Барбара несколько превысила скорость на трассе и попала в аварию, — сухо сообщил Генрих. — Но теперь ей лучше, серьезных повреждений нет.— Как она вообще? — спросила дама, путаясь в немецких словах.— Она вообще прекрасно. Мы живем душа в душу и очень любим друг друга, — строго произнес Генрих, глядя в глаза гостье. — Есть, правда, некоторые проблемы…, — нахмурился он, не зная, как приступить к главному. А высказаться ему очень хотелось, по возможности соблюдая правила приличия.— Какие такие проблемы? — довольно развязно спросила дама, отхлебывая чай и жуя печенье. — На мой взгляд, вы живете очень зажиточно.И это решило проблему начала разговора. Генрих вспомнил ту страшную ночь, Барбару, висевшую на крюке и хрипевшую от удушья с выпученными глазами и моментально взорвался, что вообще было не характерно для него, обычно выдержанного, сурового человека.— Проблема в том, что она не имеет возможности встречаться со своей родной дочерью! — вскрикнул он.— Зато другие проблемы у неё вполне решены, — цинично заметила дама, грызя печенье своими крепкими белыми зубами.— Проблема в том, что её тяготят воспоминания, — уже спокойнее произнес Генрих. — А какие именно воспоминания, вы прекрасно знаете, фрау!Вера Георгиевна нахмурилась. Она поняла, что Лена обо всем рассказала мужу.— Я вижу, вы в курсе событий, происшедших с нами, тем лучше, господин Шварценберг. Я полагаю, вы даже в курсе её денежных дел?Она была уверена, что разговор о гигантском банковском счете в Швейцарии решит вопрос. Немцы ведь так практичны…— Я в курсе, что на её имя в одном из швейцарских банков открыт счет. Но я также знаю, что эти деньги получены противозаконным путем. И мы с Барбарой не собираемся воспользоваться преступными капиталами. У нас есть все, что нужно для полноценной жизни.— Это вы знаете, господин Шварценберг, — покровительственно улыбнулась Вера Георгиевна, готовя зятю сокрушительный удар. — Только вы не представляете себе, о какой сумме идет речь.— А меня не интересуют преступные деньги, даже если речь идет о миллионах долларов, — гордо произнес Генрих.— Речь идет не о миллионах долларов, господин Шварценберг, — спокойно и медленно произнесла дама, глядя собеседнику прямо в глаза. — Речь идет о многих десятках миллионов долларов…На сей раз строгое лицо Генриха чуть дрогнуло. Он внимательно поглядел на гостью.— Так-то вот…, — с наслаждением произнесла она, видя, что произвела впечатление на сурового тевтона. — И эти деньги мы поделим с вами пополам. Я уверена, что при всей вашей зажиточности вы о таких суммах не можете даже и мечтать.Генрих взял с тарелочки печенье, разломил пополам и начал тщательно жевать его.— Вы, очевидно, так называемые «новые русские», о которых теперь пишут все западные газеты, — произнес он.— Очевидно, да. Но это все слова, ярлыки, газетные штампы. Главное — дело. Эти деньги нужно перевести куда-нибудь в свободную зону, так как в России начинает подниматься громкий шум о всяких там заграничных счетах крупных российских чиновников. Этот шум нам с вам не нужен, не так ли, господин Шварценберг? Главное, все сделать быстро и аккуратно. Когда моя дочь сможет выйти из больницы и заняться этими важными делами? — уже чувствуя себя хозяйкой положения, спросила Вера Георгиевна.— Я не могу ответить вам на этот вопрос, потому что сам не знаю на него ответ. Барбара очень слаба, у неё сильнейший стресс после автокатастрофы. Вы позволите, если я в вашем присутствии выкурю сигару, мадам?— О конечно, какие могут быть церемонии? — окончательно почувствовала себя дома Вера Георгиевна.Генрих закурил сигару, и комната наполнилась приятным сладковатым дымом. Воспоминания овладели им. Он вспомнил своего отца, отпрыска старинного германского рода. Он подозревался в участии в заговоре против Гитлера и, хотя вина его не была доказана, он угодил в концлагерь. На его счастье, война скоро закончилась, и отец вышел на свободу, больной, истощенный, но живой. За это время советской авиацией было разбомблено его родовое имение, а счета в банках были экспроприированы нацистской властью. Он остался совершенно нищим. После войны их семья бедствовала, отец так и не дожил до благополучия. А сам Генрих созидал свое будущее состояние с нуля, по крупицам. А ведь отец мог и не бороться с нацистской властью, и тогда бы на его счетах осталось немало денег. Он мог бы перевести эти средства в надежное место, у него была такая возможность. А он пошел против своей выгоды, его добрый, отважный красавец-отец. Он, оберштурмбанфюрер контрразведки, потомок старинного рода, ушел в концлагерь одним человеком, а вышел оттуда совершенно другим, больным, сломленным издевательствами. Генрих видел перед собой большие печальные глаза отца, глядящие на него из другого мира, он видел бледную, полубезумную мать, не знавшую, чем ей кормить в осажденном Берлине своих двух детей. Мать все отдавала им, ему, Генриху и младшему брату Вильгельму. Но Вильгельм умер в конце апреля сорок пятого года, подхватив какую-то инфекцию. Его слабенький организм был не в состоянии справиться с болезнью, хоть и не столь уж опасной. Когда он умер, ему было семь лет. Генрих помнит его прекрасные голубые глаза, с каким-то далеко не детским осуждением глядящие на остающихся на Земле мать и брата. Какие глаза, так похожие на глаза отца… Бедный добрый Вильгельм… Это был такой славный мальчуган, он любил волшебные сказки и катание с ледяных горок…Глаза Генриха увлажнились, он докурил свою сигару и тихо произнес:— Вы не могли бы оказать мне большую любезность, фрау Вера?— Какую? — нагло глядела на него гостья. — Все, что угодно вашей душе, господин Шварценберг.— Прекрасно. Тогда убирайтесь отсюда вон, — ещё тише сказал Генрих.— Что? — округлила глаза дама.— Вон отсюда!!! — Генрих вскочил с места и схватил со стола хрустальную пепельницу, намереваясь швырнуть её в лицо даме. Тут же в дверях появилось встревоженное шумом лицо охранника.— Герр Шульц, — стараясь взять себя в руки и не желая распоясываться при охраннике, сказал Генрих. — Проводите эту даму, запомните её хорошенько и никогда больше сюда не пускайте. Вы поняли меня?— Ты пожалеешь об этом, старый мудак, — прошипела по-русски незваная гостья. А по-немецки сказала громко: — Спасибо за радушный прием, господин Шварценберг. Передавайте привет своей жене.— Непременно передам, — уже совершенно успокоившись и придя в себя, сказал Генрих. — Благодарите Бога, что я не сдаю вас в руки полиции.— Но почему, герр Шварценберг? — нарушил правила этикета охранник. — Ведь она же угрожает вам. Я так полагаю, хоть и не понимаю языка, на который она иногда переходит.— Нет, — твердо произнес Генрих. — Я не хочу пачкать свои руки. Пусть уходит восвояси.— Прошу, фрау, — встал перед Верой Георгиевной охранник. — Прошу вас на выход.Не говоря ни слова, гостья встала и вышла в открытую дверь, охранник проследовал за ней.«Однако, она не оставит бедную Барбару в покое», — напряженно думал Генрих. — «Деньги-то лежат на её имя, и какие деньги… Но что делать? Не тревожить же Барбару ради этого? Что делать, что делать?»— Стойте! — крикнул он, вставая с места. — Подождите! Вернитесь!Вера Георгиевна ещё не успела покинуть гостеприимный дом Шварценбергов. Она в сопровождении охранника вернулась в комнату.— Так-то лучше, дорогой мой, — улыбалась она. — Так будет гораздо лучше для всех нас. Мы не в таком возрасте, чтобы делать неразумные поступки.— Посидите здесь, — мрачно глядя на нее, сказал Генрих. — Я дам распоряжения прислуге. Нам подадут ужин и приготовят для вас комнату. А потом поговорим поподробнее.Вера Георгиевна, вальяжно закинув ногу за ногу, расселась в кресле. Через несколько минут в комнату вошли Генрих и охранник.— Пожалуйста, сюда, — вдруг широко улыбнулся Генрих, приглашая даму пройти за ним. Ничего не подозревая, гостья встала. Генрих шел впереди нее, охранник сзади.— Одну минутку, — остановил её Генрих, тут же сбоку открылась какая-то маленькая дверца, и герр Шульц сильно, хоть и аккуратно впихнул туда незваную гостью. Там оказалась довольно чистая кладовка.— Вам придется пока побыть здесь, — сказал Генрих, запирая снаружи дверь. — Не могу сказать, что там очень уютно, но полагаю, что там все же комфортабельнее, чем в русской тюрьме, куда вас, видимо, скоро препроводят. Кладовка довольно просторна, там можно присесть или прилечь. Крыс и мышей нет, мы с этим боремся неукоснительно и регулярно. Извините меня за вынужденную меру предосторожности.— Откройте! Немедленно откройте! — кричала дама, колотя кулаками в запертую дверь. — Вам самому будет плохо, вы пожалеете об этом!— Не думаю, — философски заметил Генрих, и они с охранником молча разошлись по своим комнатам, как будто ничего и не произошло.Гостья успокоилась минут через пять, так как поняла, что стучать и требовать чего-то было совершенно бесполезно.«Одумается завтра, старый идиот, законник чертов», — решила она, облюбовала себе место в углу кладовки на каких-то старых покрывалах, одним из них накрылась и стала ждать развязки этой драмы.Генрих же за это время обследовал содержимое её сумочки. Там была кредитная карточка, паспорт на имя Петровой Софьи Алексеевны, тысяча дойчмарок, двести долларов и визитка гостиницы, в которой она остановилась. Больше ничего не было — только косметика.«Что делать?» — думал Генрих, куря внеочередную сигару, что уже явно неблагополучно сказывалось на его сердце. — «Неплохо бы сдать эту даму в полицию, но ведь она как-никак мать Барбары, это не вызывает сомнений. Мало того, что сдавать в полицию мать жены как-то проблематично, так ведь может всплыть вся эта грязная история. И в каком положении тогда может оказаться моя бедная Барбара, которая за последние несколько дней дважды вернулась с того света. В третий раз она уйдет туда уже навсегда… Да, положение очень сложное…»Долго засиживаться он не стал, он и так уже ложился значительно позже обычного, но и когда он лег в постель, ему долго не спалось. Он не мог прийти ни к какому решению. Генрих понимал, что задержав фрау Веру, он поступил правильно, потому что от подобной личности можно было ожидать больших неприятностей, но вот, что делать дальше, ума не мог приложить. Ведь у неё определенно должны были быть опасные сообщники, которые моли причинить и ему и Барбаре большое зло. Генрих понимал, что с такими деньгами можно легко воздействовать на людей, и эта дама обладает немалой потенциальной силой, «А, может быть, Барбаре и впрямь перевести эти проклятые деньги на какой-нибудь оффшорный счет, и пусть эта дама подавится ими. Разумеется, мы не возьмем из них ни одного пфеннинга. Только вот в очень уж неурочное время прибыла эта омерзительная особа. Именно тогда, когда Барбаре нужен полный покой. От одного вида этой преступницы у неё может произойти разрыв сердца, а тут ещё разговор о деньгах, да таких огромных, о которых она и не предполагала. Воистину, Россия — страна чудес. Как же порой легко наживаются там баснословные капиталы…»Генрих долго ворочался на постели, но наконец, заснул, утешив себя мудрой пословицей, соответствующей русской «Утро вечера мудренее.»Он оказался совершенно прав. Мудрое утро принесло ему новые впечатления. Впечатления эти материализовались в лице двух ранних посетителей.Впрочем, для Генриха это время ранним не было. Он уже давно не спал и заканчивал пить утренний кофе. У него было возникла мысль выкурить сигару, но он с негодованием от неё отказался, так как это уже было похоже на привыкание.Охранник впустил в гостиную двух мужчин. Обоим было лет за сорок. Первый был среднего роста, с пшеничными усиками и светлыми с заметной проседью волосами, второй был, видимо, несколько помладше, строен и сухощав. Генриху больше по душе пришелся первый, потому что от второго веяло чем-то неприятным, чем-то, он бы сказал, криминальным. И Генрих понял, что эти люди пришли вслед за ночной гостьей. Это было ясно написано на их лицах.Первый кое-как пытался изъясняться по-немецки, второй же не знал ни одного европейского языка. Но и с первым по-немецки говорить было проблематично, речь Генриха он понимал плохо, а, когда говорил сам, то мало что понимал Генрих. На счастье, и гость, и Генрих неплохо говорили по-английски, на том и сошлись.— Я не буду от вас скрывать, господин фон Шварценберг, — сказал первый, — что нас сюда привели очень серьезные дела. Не знаю, в курсе ли вы дела, но ваша жена несколько лет назад стала в той или иной степени соучастницей серьезного преступления, главными действующими лицами которого были её родители.— Чьи интересы вы представляете? — довольно невежливо прервал его Генрих, думая: «Майн Готт, сколько же всего свалилось на голову моей бедной женушке! Как она все это выдержит, ума не приложу!»— Я представляю интересы тех людей, которым нанес большой материальный ущерб господин Верещагин, отец вашей супруги. Я сотрудник частного сыскного агентства в Москве. Моя фамилия Савельев Константин. Это господин Муромцев Олег, помощник губернатора одной из губерний Сибири. Вот наши документы. Нам нужно ваше содействие в решении важных проблем. Ваше и вашей супруги.— Моя супруга попала в автокатастрофу и в настоящее время находится в клинике. У неё многочисленные переломы и сильнейший стресс. Она никак не может в ближайшее время быть вам полезной. Я же готов, чем могу, господа…, — сказал Генрих, внимательно ознакомившись с документами визитеров.— На имя вашей жены в Швейцарии открыт счет, на который постоянно шли скрытые от налогов деньги от нефтеперерабатывающего комбината в Сибири. Эти деньги переводил туда господин Верещагин, которым в настоящее время очень интересуется Генеральная прокуратура России. Также нам известно, что он незаконно приватизировал этот комбинат, а ещё то, что в девяносто третьем году он организовал в Москве и Крыму ряд убийств с целью завладеть крупной суммой денег…— Это я знаю, — досадливо махнул рукой Генрих. — Жена мне об этом рассказала. Разумеется, без деталей. Она не участвовала в преступлениях, все это делала её мать… — При этих словах он покосился на дверь, ведущую в коридор.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26