А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И отец тоже… Я не могу не сделать такие выводы…— А я? Я-то? Главное, что я ужасная женщина, вот что самое страшное, Генрих! Я преступница, из-за меня погибли ни в чем не повинные люди… Я должна быть строго наказана…— Какая ты преступница? — покачал головой Генрих. — Ты такая же жертва, как и эта девушка. Тобой руководила злая сила… Как в наших волшебных сказках, Гауфа, например…— Нет, не выгораживай меня! Жизнь — это не сказка! Я тоже участвовала в преступлениях, я знала о планах матери, без подробностей, разумеется, но вопросы-то я задавала — зачем, почему я должна так или иначе поступать? И она в той или иной степени на них отвечала. Когда я шла с Андреем в ресторан, я же подставляла его. А он любил меня…— Он, прежде всего, любил деньги. И он, и твой муж. А про убитую девушку ты же узнала только после случившегося. Так что не казни себя так сурово, ты и так наказана выше всех человеческих возможностей. Ты разлучена с единственной дочерью, и встретиться с ней вам, действительно, будет довольно сложно. Теперь я это понял.— Значит, я никогда не увижу свою Вику? — зарыдала Барбара.— Подумаем. Все это надо хорошенько обдумать и взвесить. Ничего невозможного в этой жизни нет, пока мы живы. Только после нашей смерти мы уже не сможем сделать ничего. А пока есть жизнь, есть и надежда… Все, дорогая, сегодня я целый день проведу с тобой. Я позвоню герру Миллеру, он прекрасный человек и сделает за меня то, что должен сделать я. А я предлагаю сделать пеший тур к базилике святого Кастора. Самое время, я так полагаю. Сегодня очень хороший, солнечный день… Сегодня замечательный день, день покаяния, день откровенности… Мы с тобой должны благодарить этот день, Барбара…Барбара встала и поцеловала мужа в лоб. А затем пошла одеваться… И оделась во все светлое…… Стоял теплый сентябрьский день. Они шли под руку по набережной Рейна, дошли до памятнику императору и пошли к церкви. «Какой покой, какое умиротворение вносит в меня этот замечательный человек», — думала Барбара о муже. — «Еще несколько часов назад я была на грани жизни и смерти, а теперь мне хочется жить, я верю, что Бог простит меня, я верю, что встречусь с Викой.»Когда они вошли в базилику, внутри не было ни одного человека. Тишина и покой, лики святых, кротко глядящие на них. Барбара поставила святым свечки и опустилась на колени перед изображением распятого Христа. Долго истово молилась, слезы раскаяния и умиления текли по её бледным щекам. «Прости меня, Господи», — шептала она беспрестанно. — «Дай мне возможность снова увидеть мою доченьку. Дай мне возможность снова обрести счастье и душевный покой».— Я люблю тебя, — сказала она Генриху, когда они возвращались домой, медленно идя по начинающей желтеть аллее.— И я тебя, дорогая моя, — крепко сжал её тонкую руку повыше локтя Генрих, облаченный в безукоризненно сидящий на нем костюм кремового цвета, почти такого же, как и длинное платье Барбары.При воспоминаниях о родителях Барбара чувствовала, как злость и гнев начинают переполнять её душу. Она пыталась отбросить от себя эти черные мысли, мешавшие ей чувствовать себя уверовавшей в божественную справедливость. Но мысли не оставляли её. «Зачем, зачем она меня во все это втянула? Разве счастье в деньгах? И так ведь тех денег хватило бы на всех. Но она хотела, чтобы все досталось только ей, чтобы отец стал мэром, и они бы стали ещё богаче, намного богаче. Они бы получили этот вожделенный первоначальный капитал, о котором все так мечтают. Счастлива ли теперь она? Принесли ли ей счастье эти замешанные на человеческой крови миллионы? Что она собирается делать с этими миллионами?»Она прижалась к крепкому плечу мужа, словно желая найти у него защиту от этих черных мыслей. Когда он был рядом, ей становилось легче. Но он не мог всегда быть рядом, Господи, ему ведь скоро шестьдесят четыре! А вдруг он умрет? Что будет с ней? Как она будет тогда одинока в этом жутком огромном мире, уважающем только силу, только деньги, только власть?… Несколько дней Генрих и впрямь ни на шаг не отходил от нее. Они были вместе постоянно. Они вместе завтракали, обедали, ужинали, спали, гуляли. Генрих перепоручил все дела герру Миллеру и занимался только ей. И через несколько дней он почувствовал, что вселил-таки в неё чувство бодрости и уверенности в себе. И решил, что теперь она свободна от черных мыслей.— Я хочу покататься сегодня на машине, Генрих, можно? — спросила Барбара за завтраком. — Честное слово, со мной все в порядке, я очень хорошо себя чувствую. Мне кажется, что ты можешь вернуться к своим делам, ты и так уделяешь мне так много внимания.— Я уделяю тебе очень мало внимания, моя дорогая, — возразил Генрих. — Мои дела — это, прежде всего, ты. Я и так много сделал в этой жизни. Я ведь начинал с нуля, тебе трудно сейчас поверить в это. Я тоже мало рассказывал тебе о своей жизни. Там было всякое. Но после войны наша семья оказалась совершенно разорена, и мой бедный отец переменил множество профессий. А я начинал разносчиком газет в четырнадцать лет… Теперь у нас много денег, несколько домов, машины, счета в банках… И у нас нет детей, Барбара. Я смело могу выйти на заслуженный отдых и посвятить свою жизнь самому дорогому, что есть в ней у меня — это тебе. Но… сегодня и впрямь есть дела, которые наш добрый герр Миллер, к сожалению, не может решить без меня. Я поеду на службу. А ты, если хочешь, покатайся на машине по городу, это развлечет тебя. Только не езди далеко и не развивай большой скорости, все же ты ещё до конца не оправилась от того стресса.— Хорошо, Генрих, — кротко ответила Барбара.… Белый БМВ мчался по автобану. В салоне играла негромкая музыка. На душе у Барбары было легко и радостно. Она понимала, что сбросила с плеч тяжелый груз, рассказав обо всем случившемся с ней мужу. Она верила, что он поможет ей встретиться с дочерью, она видела рядом с собой надежного крепкого мужчину. Был замечательный солнечный сентябрьский день. И стрелка спидометра приближалась к ста двадцати километрам, Барбара забыла про предупреждения мужа. Увлекшись своими мыслями, вспоминая дочь в не столь уж далекой Москве, она не заметила неожиданно вынырнувший перед ней маленький «Фольксваген-Гольф». Она резко повернула вправо, и белый БМВ грудой металла полетел в кювет. Летел, переворачиваясь, потом ещё и еще… И, наконец, замер, застыл на начинающей желтеть сентябрьской траве… 8. — Какой-то ты неисправимый человек, Палый, — качал головой Иляс, буравя глазами сидящего перед ним киллера. — Тебе палец в рот не клади. Ну зачем ты пытался улизнуть от меня, когда я тебе ясно дал понять, что сделать это совершенно невозможно. Считаешь, что попытка не пытка? Но подобная попытка может как раз таки пыткой и обернуться. И не моральной, а чисто физической. Куда пытался бежать? Говори!— Да никуда, просто помутнение нашло, — еле ворочал языком Палый, предчувствуя расправу. Смыться он попытался после того, как доложил Верещагину о выполненном задании, получил с него деньги за солдата и аванс за следователя Николаева. Он поехал к себе домой, забрал все свои деньги и попытался прямиком рвануть в аэропорт. Его подстраховывали люди Верещагина на неприметном «Москвиче» с забрызганными грязью номерами. Но людям Иляса удалось нейтрализовать страховку. Они прижали своим джипом к бордюру «Москвич» и потребовали сидящих в машине предъявить документы. Завязалась перепалка, в результате которой все остались друг другом довольны и поехали в разные стороны. Но едущий на такси в аэропорт Палый был уже в другом джипе, везущем его в резиденцию советника губернатора по оргвопросам.— Какое такое помутнение? Денег стало жалко, вот и весь ответ, правда, Палый? — засмеялся Иляс. — Ты очень любишь деньги, и в этом твоя беда. Такая страсть к деньгам до добра не доведет. Давай-ка их сюда. Тебе они больше ни к чему.— Как это ни к чему? — перепугался этим словам Палый.— Не цепляйся за слова. Я вижу, ты любишь ещё кое-что, кроме портретов американских президентов, Палый. Ты любишь свою единственную неповторимую жизнь, вот что ты любишь даже больше денег. Удивительное дело — свою жизнь ты так любишь, а единственным заработком для тебя является лишение их единственных жизней других людей, созданных по образу и подобию божьему. Впрочем, ладно, хватит болтать о твоей паскудной душе и твоей негасимой любви к своей жизни и к хрустящим купюрам. Давай деньги и проваливай отсюда к чертовой матери. Мне противно смотреть на тебя.Палый стал вытаскивать из карманов мятого пиджака конверты с деньгами. Иляс принял конверты, извлек оттуда деньги и аккуратно пересчитал их.— Так… Здесь пятнадцать, здесь пять, здесь десять, вот ещё пять, и ещё десять… Итого, сорок пять тысяч долларов. Ты должен сейчас лететь в Москву. Это должны видеть люди твоего покровителя. Билет у тебя есть. Надо тебе кое-что дать на дорогу. Я полагаю, что трехсот долларов тебе хватит за глаза. На эти деньги ты купишь куда-нибудь билет из Москвы и растворишься в бескрайних российских просторах. Везде найдется спрос на твое ремесло. Если тебе дать больше, то ты продернешь за кордон, а это будет плачевно для репутации нашей бедной родины. Там и так всякого сброда немало собралось, весь мир наводнили, словно зараза какая-то. И я не собираюсь плодить этот вирус сибирской язвы. Так что поболтайся в России-матушке, убей ещё кого-нибудь и дождись, пока получишь свое пожизненное и отправишься доживать свой век на остров Огненный. А этих денег я себе не возьму, они будут компенсацией семье капитана Клементьева, убитого по приказу твоего шефа. Пусть купят себе дом, пусть парни получат образование и заживут достойной жизнью. Не всем же жить так, как живешь ты, грязная собака. Все, Палый, больше времени тратить я на тебя не стану. Эй! — хлопнул он в ладоши, и в комнату ворвались два телохранителя. — Выведите его за ворота и дайте ему сильного пинка. Но такого пинка, чтобы он смог добраться до аэропорта, а не такого, чтобы он окочурился под моими воротами. После него пришлось бы дезинфицировать всю округу. Пшел, Палый!Иляс схватил киллера за шиворот пиджака и потащил к двери. Сунул ему в карман три стодолларовые бумажки и препоручил телохранителям. А потом пошел в шикарную, благоухающую розовым ароматом ванную и долго мыл руки.Потом попил чаю с сухофруктами, пошел в тренажерный зал и долго там разминался. Несмотря на пятидесятилетний возраст, Иляс был крепок и жилист. Растяжка у него была такая же, как и в молодости, он спокойно садился на шпагат, а ударом кулака он вдребезги разбивал кирпич. Кроме занятий в тренажерном зале, он регулярно бегал вокруг своего дома в лесу, плавал в бассейне, а иногда даже играл с телохранителями в футбол, показывая им чудеса техники. Команда, в которой играл он, обычно выигрывала у своего соперника с разгромным счетом.— Вы прямо какой-то Рональдо, Иляс Джумаевич, — качал головой один из телохранителей.— Моим кумиром был Гарринча, — возражал Иляс. — Великий был футболист, жалко кончил жизнь в нищете. Видимо, и мне грозит такая же участь.… Потренировавшись в зале, Иляс пошел проведать своих гостей. Костя к тому времени только продирал глаза, хоть шел уже двенадцатый час дня.— Вот чему можно позавидовать, так это твоему богатырскому сну, — похвалил Иляс, приветствуя гостя.— Так легли же черт знает, когда, — словно оправдывался Костя.— Я уже давно на ногах. Уже успел принять и проводить нашего друга Палого. Теперь он чист, как стекло, его трудовые накопления мной изъяты и, надеюсь, он держит путь в аэропорт, где у него скоро намечается рейс на Москву.— Удрать пытался? — спросил Костя.— Безусловно, — спокойно ответил Иляс. — Но все обошлось без эксцессов. Мои люди действуют очень аккуратно. И стреляют они ничуть не хуже этого говенного Палого, но, в отличие от него, ещё и умеют разговаривать с людьми, несмотря на их угрожающую внешность. Так что, все в порядке, Константин. Полетит со страшной скоростью Палый в столицу России, а уж там его примут в лучшем виде. Разумеется, после того, как он сообщит шефу о совершенном им новом злодеянии…— Вы его… Хочешь… того? — спросил Костя.— А неужели его надо оставлять в числе живущих на Земле? На ней и без того слишком тесно. Человечество вполне обойдется и без Палого. Эта скотина убила замечательную женщину Анну Николаевну Прошину, честную журналистку, осмелившуюся описать жилище и условия жизни мэра Южносибирска и задать риторические вопросы — на какие денежки все это делается? Он раскроил ей череп, Константин, ей, матери двоих детей. Ее видели, это жуткое зрелище, поверь мне. Он убил честного следователя Яницкого, пытавшегося вести расследование приватизации нефтеперерабатывающего комбината. Жена Яницкого только что родила ребенка, которого они ждали пять лет, она лечилась от бесплодия. И родила-таки, прекрасного сына… А через два дня после этого мужа нашли в канаве около дома с простреленной головой. И это сделал он, любитель зелененьких бумажек, мастер по стрельбе. Как же ты можешь сомневаться в том, что его надо вычеркнуть из списка живущих на земле, как говаривал один герой какого-то старого фильма?— Да я не сомневаюсь, — сказал Костя. — Просто я ещё толком не проснулся. Больно уж хорошо спится на твоих восточных тюфяках.— Это другое дело. Иди, умывайся, принимай душ, у меня шикарная душевая кабина. А потом нам подадут кофе по-турецки и легкий ненавязчивый завтрак. Иди умывайся, а я навещу нашего гостя-солдатика…… — Эге, открывает глаза, — усмехнулся Иляс, стоя над лежащим на широкой мягкой кровати Клементьевым. — Здорово, служивый! Как тебе в нашей клинике?Удивленный Гришка осматривал гостевую спальню, куда его принесли ночью, свою шикарную кровать, симметрично висящие бра на обитых розовым шелком стенах, ковры на полу…— Уютно, правда? — спросил Иляс. — Лучше уж, чем в вашей казарме. Скоро тебя ждет завтрак. Я думаю, он тебе понравится… Спал ты крепко, гораздо крепче, чем надо было бы, но не настолько крепко, чтобы не проснуться совсем.Гришка хлопал заспанными глазами, не в состоянии разобраться в хитросплетениях хозяина, стоявшего перед ним в шикарном темно-зеленом халате с кистями, свешивающимися до пола.— А зачем меня сюда привезли? — наконец-то открыл он рот.— А почему бы тебя сюда и не привезти, раз тебе тут будет хорошо? — пожал плечами Иляс, удивляясь нелепости вопроса. — Ты хороший парень и понравился мне, хоть познакомился я с тобой при несколько странных обстоятельствах. И в нашей клинике тебя вылечат быстрее, чем в городской больнице, я тебя уверяю. К тому же, там какая-то странная эпидемия началась. Вирус демократии для диких зверей, вырвавшихся из клетки.Он хлопнул в ладоши, дверь открылась и в комнату ввезли столик с соками, фруктами, чайником и пиалками. В середине столика была тарелочка с чем-то очень вкусно пахнущим.— Каша, служивый, — усмехнулся Иляс. — Но особо приготовленная, с специями. До плова и коньяка ты ещё не дорос. Ешь кашу, насыщайся витаминами и поправляйся. Тебе будет помогать эта женщина. — Он указал на черноволосую женщину в шелковом восточном платье и таких же шароварах. Гришка, выпучив глаза глядел на все это, видимо, вспоминая роман «Граф Монте-Кристо».— В реальной жизни тоже есть место сказке, — словно прочитал его мысли Иляс. — Не одни же лейтенанты Явных живут на земле с их вонючими портянками и куриными мозгами, направленными на то, чтобы издеваться над слабыми. Если бы это было так, жить было бы совсем невозможно. Впрочем, — горько усмехнулся он, — жить и так невозможно. А что делать? Не стреляться же, ещё не появившись на свет? Вот и барахтаемся в этом непролазном дерьме, служивый. Впрочем, мне некогда, я пошел, принимайся за трапезу. А она развлечет тебя сказками Шахерезады.С этими словами он вышел. Перед тем, как начать кормить больного, горничная принесла тазик и кувшин с водой, тоже в восточном стиле. Гришка нагнулся над тазиком и стал умываться, искоса поглядывая на черноглазую горничную. От неё исходил такой божественный аромат, что он сразу почувствовал прилив энергии и хотел что-то произнести, но на ум приходили только дурацкие слова «Гульчатай, открой личико», которые были совершенно неуместны, так как хорошенькое личико девушки было и так открыто для обозрения.Так что Гришка, так ничего и не сказав, вытерся махровым полотенцем и принялся за кашу. Он с удовольствием обнаружил, что левый глаз у него слегка приоткрылся, и он уже мог им видеть. Уже меньше болели ребра, но когда он вдруг поперхнулся вкуснейшей кашей и закашлялся, они снова жуткой болью напомнили о себе. На левую руку он до сих пор не мог опираться, именно на неё пришлись удары кованых сапог лейтенанта Явных. И, разумеется, зубы… Хорошо, что каша, а как он теперь будет есть мясо, хлеб? Здорово отделал его бравый лейтенант…Горничная молчала, помогала больному, но вдруг не выдержала и промолвила ангельским голоском:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26