А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

За столом воцарилось молчание.
– Ничего не понимаю. Это должно что-то означать? – осведомился Эдуард.
– Да, да, теперь я сообразила, – воскликнула Дэйзи. – Ну, конечно же, Эдуард, гораздо проще возить людей к шерсти, чем шерсть к людям.
– Но... куда? – спросил Эдуард, все еще пребывавший в полном недоумении.
– Вот в этом-то и заключается моя блестящая идея, – воскликнула Элеонора. – Склады Бразена стоят на реке, а в реку впадает ручей, на котором построена сукновальня. Так что и правда потребуется только одна поездка. Мы уже сейчас проделываем некоторые виды работ на полях рядом с сукновальней, хотя, надо сказать, нам иногда мешает погода. Значит, все, что нам нужно, это соорудить какой-то большой склад, или сарай, или мастерские прямо там, рядом с машиной, и делать все под крышей! Если постройка будет достаточно большой, там хватит места для всего. И все наши прядильщики и ткачи смогут приходить туда и там работать. Мы установим там ткацкие станы и эти новомодные прядильные машины, которые завозят теперь из Франции, и все, что нам нужно будет делать, это доставлять в мастерскую настриженную шерсть, а потом забирать оттуда уже готовые ткани и по реке сплавлять их на баржах к верфям.
Все опять надолго замолчали, пытаясь мысленно представить себе то, о чем говорила Элеонора.
– О, как чудесно, матушка! – воскликнула наконец Хелен. – Это просто восхитительно! Это сэкономит нам столько времени и денег, которые уходят сейчас на перевозки...
– И будет гораздо проще наблюдать за работниками. Мы всегда будем твердо знать, что все делается как надо, – добавила Элеонора.
– Но как мы заставим людей ходить на работу в наши мастерские, если они могут тихо-спокойно трудиться у себя дома?
С дальнего конца стола донесся чистый ребяческий голос Тома.
– Надо им просто больше платить, – проговорил мальчик.
В комнате опять повисло молчание.
– Том, похоже, будет не только блистательным джентльменом, но и выдающимся дельцом, – рассмеялась Элеонора. – Но не думаю, что люди откажутся ходить в мастерскую. Батраки с ферм привыкли отправляться далеко в поля, так почему бы ткачам и прядильщикам не являться на свою суконную ниву? В конце концов, кое-кто из наших работников и сейчас ведь так делает.
– Но они вынуждены так поступать, потому что там – их рабочие места, – заметил Эдуард.
– Именно так. А в будущем там будут рабочие места всех ткачей и прядильщиков.
– Но строительство таких мастерских обойдется недешево, – усомнилась Хелен.
– Зато это сторицей окупится за счет увеличения выпуска тканей и улучшения их качества, коли мы сможем постоянно наблюдать за работой всех наших людей, – не согласилась с ней Элеонора.
– Матушка, позвольте предложить вам деньги, которые я выручила от продажи дома Джона, – сказала Хелен. – Мне их беречь не для кого, детей у меня теперь никогда не будет.
– Благослови тебя Господь, Хелен. Я с радостью приму их, а ты станешь моим партнером в деле. А если ты опять выйдешь замуж, то получишь их назад и даже с лихвой, и они станут твоим приданым.
Хелен слегка покраснела, потом улыбнулась.
– Не думаю, что это когда-нибудь случится. Но я очень хотела бы побольше узнать об изготовлении тканей, если, конечно, матушка, вы мне позволите.
– Разумеется, дорогое дитя. Поедем со мной, когда я возьму с собой Неда, и вы сможете учиться на пару. Завтра же и отправимся на сукновальню.
На следующий день Элеонора собиралась после обеда взять с собой Неда на сукновальню, но когда подошло время ехать, женщина решила прихватить еще и Ричарда.
– Мужчина должен знать, откуда к нему текут деньги, – заявила она, но слуга, которого послали отыскивать и привести молодого Ричарда, вернулся назад один и доложил, что нигде не может его найти.
– Что за ерунда, – удивилась Элеонора. – Когда мы обедали, он сидел за столом вместе со всеми. Он не мог убежать слишком далеко. Отправляйся опять и постарайся найти Ричарда, да поспрашивай других слуг, не видели ли они его. Может быть, он в классной комнате с мистером Дженни.
– Я поднимался туда, мадам, но мистер Дженни тоже не видел его.
– Тогда посмотри в детской. Отправляйся, парень, нечего стоять здесь столбом.
Через полчаса стало ясно, что в усадьбе Ричарда нет.
– Может быть, он убежал в Микллит, чтобы повидать Элинга, – предположил Нед. – Он любит слушать его истории.
Один слуга был снаряжен в Микллит, другой – в Твелвтриз, и когда они вернулись ни с чем, Элеонора уже начала беспокоиться всерьез.
– На него совсем не похоже убегать из дома. Если бы это была Сесили или Том... Джоб, пошли кого-нибудь к Шоу, пусть поспрашивают там. Но вряд ли он мог забрести так далеко. Ведь после обеда не прошло и часа, как мы хватились его. И куда он только мог уйти? Джоб, отправь двух людей с наказом обойти все имение и расспросить каждого встречного. Может быть, Ричарда видел кто-нибудь из пастухов.
Под вечер, когда уже почти стемнело, в поместье вернулся один из слуг, уезжавший с утра в город; этот-то человек и рассказал, что видел, как Ричард играл на обочине дороги около Микллита. Было это вскоре после полудня.
– Что он там делал? С кем он был? – допытывалась Элеонора.
– Один, мадам, – ответил испуганный слуга, поскольку всем было хорошо известно, что Элеонора в волнении и гневе частенько драла слугам уши. – Он просто сидел там на траве у дороги и играл с какими-то камешками или чем-то в этом роде.
– И что же, рядом с ним никого не было? И тебе не показалось странным, что ребенок находится там совсем один?
– Видите ли, мадам, – извиняющимся тоном сказал слуга, – по правде говоря, я только разочек и взглянул на него. А вообще-то я смотрел на монаха...
– Какого еще монаха? Господи, дай мне терпения! Что за монах?
– Ну, там был один из этих странствующих монахов, мадам, он сидел на обочине и проповедовал, ну, вы знаете, как они это делают. Проповедовал для прохожих. И многие останавливались, чтобы послушать его, так что я подумал, что у него это, наверное, здорово получается, и попытался разобрать, что он такое говорит; но шага я не замедлил, мадам, так как был послан с поручением...
– Кому теперь нужны твои извинения!.. – гневно вскричала Элеонора, и пришлось вмешаться Эдуарду, чтобы спросить более спокойно:
– Ты думаешь, мистер Ричард тоже слушал этого проповедника?
– Ну... не могу вам точно сказать, хозяин. Может быть, и так. Мистер Ричард не смотрел в его сторону, поскольку во что-то играл, если вы меня понимаете, хозяин, но... да, теперь, когда я начинаю вспоминать, то ясно вижу, что он сидел достаточно близко и вполне мог слушать монаха.
– Очень хорошо, можешь пока идти, но будь где-то поблизости. Ты можешь нам опять понадобиться, – отпустил Эдуард слугу.
Когда тот скрылся за дверью, Элеонора в отчаянии посмотрела на сына.
– Что ты обо всем этом думаешь?
– Хотел бы я знать, не мог ли кто-нибудь увести его с собой. Такие вещи случаются. Полагаю, для вас это не новость, – ответил Эдуард.
– Никогда не думала, что настанет такой день, когда я прокляну нашу близость к большой дороге, – воскликнула Элеонора. – А ведь по ней целыми днями шляются всякие бродяги и мошенники. Что нам теперь делать, Эдуард? Как бы я хотела, чтобы был жив ваш отец! А у меня голова идет кругом, я в полном отчаянии!
– Что вы скажете об этом странствующем монахе? – задумчиво произнес Эдуард. – Люди должны знать, куда он направился, а он мог что-нибудь видеть – например, с кем мальчик разговаривал или куда потом ушел...
– Да, да, – живо согласилась Элеонора. – Отправь кого-нибудь понадежнее на розыски этого монаха. Пошли Оуэна. Или нет, я поеду сама. Я не смогу просто сидеть здесь и ничего не знать. Я поеду с Оуэном.
Отговорить её было невозможно, и через несколько минут она вместе с Оуэном и еще одним человеком, Джеком, была уже в пути, спеша выяснить, куда ушел монах. Но им удалось узнать лишь одно: он пошел через ворота в город, а вот выходил ли он назад, никто сказать не мог.
– Он мог пройти через вторые ворота, на другом! конце города, – предположил Оуэн. – Мадам, вам следует вернуться домой. Завтра, с первыми лучами солнца, мы снова начнем поиски и будем расспрашивать людей у всех ворот. А сегодня уже ничего нельзя сделать.
Следующие две ночи прошли без сна, а два дня – в непрестанных поисках. Домочадцы Морлэндов расспрашивали людей по всему городу и у каждых ворот, расспрашивали крестьян в деревнях, расспрашивали пастухов и сторожей на полях, не видел ли кто-нибудь маленького мальчика в зеленой курточке или странствующего монаха. Элеонора брала с собой Оуэна, Джоб – Джека, а Эдуард – Хола, и они разъезжались в разные стороны; но никто из встречных не видел ни проповедника, ни малыша. Монах вышел из города через Бутамские ворота – во всяком случае, какой-то монах там проходил, но был ли это тот самый человек, никто не знал. И создавалось впечатление, что, покинув город, монах чудесным образом испарился, ибо им так и не удалось найти ни малейшего его следа.
Настало третье утро, утро воскресенья, и Элеонора решила опять поехать в город, к мессе, и порасспрашивать людей в храме, где соберется много народу из разных мест. Слушая мессу, женщина молилась святому Христофору и святому Антонию, прося у них помощи и поддержки, и святые, похоже, услышали её молитвы, ибо уже третий человек, к которому она обратилась в церковном дворе, сказал:
– Ну конечно же, мадам, какой-то монах провел эти две ночи в таверне Стар-инн – я это точно знаю, потому что живу напротив и видел, как он стоял на улице и проповедовал прохожим. А вот был ли с ним маленький мальчик – этого не скажу, не знаю.
– Да благословит вас Господь за эту новость! – воскликнула Элеонора и, кликнув Оуэна, поспешила в таверну.
Хозяин гостиницы тут же подтвердил, что какой-то монах и сейчас спит на чердаке конюшни и что пришел он с севера в пятницу утром.
– Тогда, наверное, это не тот, кого мы ищем, – разочарованно сказала Элеонора.
Но Оуэн возразил:
– Он вполне мог выйти из города в четверг через Бутамские ворота, а в пятницу вернуться назад. С этой странствующей братией никогда ничего нельзя знать наверняка.
Они нашли монаха в задней комнате таверны. Он уже проснулся и теперь завтракал, сидя за пустым столом и отрезая своим ножом от краюхи толстые ломти хлеба. Когда вошли Элеонора и слуги, он поднял голову, приветливо улыбнулся и проговорил:
– Добро пожаловать, добро пожаловать. Вы не присядете и не откушаете со мной? У меня есть хлеб и чудесный эль, подобный которому пивал еще наш праотец Адам, и пищи хватит на всех. Нет, дражайшая леди, ничего не надо говорить, я и так знаю, что привело вас сюда. По вашим глазам я вижу, что вы – мать, и да благословенны будут все матери со времен появления на свет нашего Господа Бога. Мальчик еще спит, допоздна засидевшись вчера за беседой. Мы хорошо потолковали прошлой ночью – проговорили чуть не до утра. Я знал, что вы придете за ним. Поэтому-то я и задержался в городе, вместо того чтобы следовать обету, который зовет меня на север, к тем, до кого едва доходит сейчас слово Господне и кто часто задыхается от войн и грабежей. Да, конечно, он спит там наверху, на свежем сене, как спал когда-то наш дорогой Господь, на которого он так желает походить.
Монах указал на деревянную лестницу, ведшую на чердак, и пока Оуэн поспешно карабкался по ней наверх, святой отец как ни в чем не бывало отрезал себе еще ломоть хлеба и с явным удовольствием принялся неторопливо жевать его.
– Никогда не следует вкушать пищу в спешке, дорогая сестра, есть всегда надо медленно, чтобы ощутить вкус каждой крошки и с каждой крошкой вспоминать, кем она нам дарована. Есть – это значит возносить молитву, а возносить молитву – значит есть. А вот и он, мой маленький друг.
Элеонора облегченно вскрикнула при виде Оуэна, с трудом спускавшегося по лестнице с Ричардом на руках.
– Где ты был? Куда убежал? Я так волновалась, – с упреком в голосе проговорила Элеонора, как только перевела дух, выпустив сына из крепких объятий. Теперь ей хотелось не расцеловать его, а выдрать.
– Но, матушка, я же был с отцом Томасом, – ответил Ричард, глядя на неё своими огромными, чистыми глазами. Глаза эти были, пожалуй, даже слишком огромными, словно видели больше, чем дано было узреть обычным людям. – Я был в полной безопасности.
– Но откуда нам было это знать, негодный мальчишка? Мы же понятия не имели, что с тобой сталось. Ведь могло случиться все что угодно.
– Но что могло со мной случиться? Господь знал, где я. Я был с ним в такой же безопасности, как птицы в небе, а вы же не называете их негодными.
– Это не одно и то же, Ричард. Ты не должен уходить из дома, когда тебе захочется. Ты должен думать о своей семье. А где твои башмаки?
– Я отдал их нищему. Они нужны ему больше, чем мне. Отец Томас тоже ходит босиком. Но, матушка, неужели я должен больше думать о семье, чем о Боге? Ведь это же именно Он позвал меня.
– Сын мой, Господь Бог вверил тебя заботам твоих родителей. Он желал, чтобы ты любил и почитал их, пока не станешь взрослым мужчиной, – мягко укорил его монах. – Иди туда, куда велит тебе твоя мать, и делай то, что она говорит. А Господь подождет твоего прихода. Он знает, что у тебя на сердце.
– Почему ты не привел ребенка домой, брат? – коротко спросил Оуэн.
Монах оторвался от своего завтрака.
– Кто я такой, чтобы противостоять Божьей воле? Возможно, Он желал, чтобы вы поискали его и при этом обрели больше, чем просто потерявшегося ребенка, – ответил проповедник.
– Благодарю тебя за то, что ты позаботился о нем, – сказала Элеонора, крепко сжимая руку Ричарда в своей. – Да продлит Господь твои дни.
– Да пребудет с вами Бог, – ответил монах. Он смотрел, как они втроем выходят на залитый солнцем двор, и кроткая улыбка на миг осветила его ласковое лицо. Снаружи их ждали лошади. Оуэн посадил Ричарда позади себя, и они не торопясь поехали по заполненным людьми улицам назад, к воротам Микл Лит. Элеонора была задумчива, и слова монаха все время звучали у неё в ушах. «Обрести больше, чем просто потерявшегося ребенка»? Что он имел в виду?
– Ричард, – окликнула она сына, когда они уже ехали по Большой южной дороге.
– Да, матушка?
– Почему ты ушел с монахом?
– Я хотел понять, – медленно ответил мальчик. – Господь позвал меня для чего-то, и я хотел понять – для чего.
Это звучало абсолютно нелепо в устах такого маленького мальчика; ведь ему не было еще и десяти! И все же это не было нелепостью Элеонора чувствовала какой-то благоговейный трепет, ибо в нем, в этом ребенке, было нечто, что пришло не от неё, что-то удивительное и особенное. Его словно озарил какой-то дивный свет, струящийся с небес. «Обрести больше, чем просто потерявшегося ребенка». Возможно, монах был прав...
Месяцем позже Ричарда отправили в Колледж Святого Уильяма; этот огромный дом, прятавшийся в тени кафедрального собора, служил приютом для будущих священников. Здесь они могли в тишине и покое прислушиваться к голосу Бога. Это было монашеское сообщество, где каждый вновь пришедший сначала должен был прислуживать во время мессы, и если оказывалось, что иночество – призвание юноши, то его начинали готовить к принятию сана. Ричард был еще слишком мал для того, чтобы покидать дом, но то странное спокойствие, которое снизошло на него, позволяло надеяться, что он ступит на новый путь без страха. А еще Элеонора утешала себя тем, что Ричард будет достаточно близко от дома и она сможет навещать его, или он будет приходить к ней, если кому-нибудь из них этого захочется.
Глава 18
Ужасными и неспокойными были дни мятежа, но теперь он уже отошел в прошлое, и всем казалось, что в стране наконец-то воцарится мир. Великий Уорвик и безумный брат короля Эдуарда, Джордж Кларенс, восстали, восстали, охваченные низким и своекорыстным стремлением к власти. Это были ужасные дни: короля Эдуарда захватили в плен и заточили в тюрьму, Генриха опять короновали – но на самом деле Англией с помощью Уорвика правила Маргарита Французская.
Однако король Эдуард бежал из заточения с помощью младшего из своих братьев, Ричарда Глостерского, Ричарда, на гербе которого красовались белый вепрь и девиз «Louaulte me Lie» – «Меня связывает преданность». Заручившись поддержкой своего нового родственника герцога Бургундского, они вскоре вернулись назад, чтобы в последний раз победить ланкастерцев в открытом бою. Это был величайший триумф Йорков. Ричард Глостерский бился как лев, хотя на коленях, отрекшись от своего дела, коли уж оно казалось ему проигранным, и был прощен своими братьями; Генриха казнили по приказу короля Эдуарда, который наконец-то усвоил простую истину: жалость – вещь хорошая, если за неё не приходится платить короной; Маргарита, сломленная наконец смертью своего мужа и гибелью сына, павшего на поле брани, была выслана на свою родину, во Францию, под так называемый джентльменский присмотр.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63