А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

человеческая жизнь ценилась недорого, и морали, в том значении, которое мы придаем этому слову сегодня, не существовало: каждый нападал, когда хотел, и защищался, как мог.Поэтому, любезный наш читатель, не стоит думать, что Пардальян лицемерил, беседуя сам с собой. Он искренне считал советы отца превосходными и искренне стремился следовать им. Шевалье действительно не мог простить себе, что ослушался Пардальяна-старшего.Он не ценил собственного великодушия, которое так отличало его от большинства современников. Свои героические порывы он осуждал, считая, что они вызваны лишь ребяческим желанием помахать шпагой.Шевалье пришел к выводу, что последняя выходка была совершенно непростительной. Он и представить себе не мог, что герцог Анжуйский, второй после монарха человек в королевстве, способен заинтересоваться бедной и никому не известной белошвейкой.В конце концов, как случалось уже не раз, Пардальян лишь махнул рукой:— Ладно! Сделанного не воротишь… Посмотрим, что будет дальше!Пока же шевалье решил быть осмотрительным и не являться завтра на Пре-о-Клер, где его должны были ожидать Келюс и Можирон.— Одного из них я славно проучил этой ночью. Полагаю, что как-нибудь задам хорошую трепку и второму. Но на Пре-о-Клер идти, пожалуй, не надо. Там меня, разумеется, будут подстерегать слуги герцога, чтобы схватить и отправить прямиком в Бастилию.Восхитившись собственным благоразумием, Пардальян лег спать. Ему снилась Лоиза…Между тем Анри де Монморанси, маршал де Данвиль, притаившись, как мы помним, в укромном уголке, отлично видел все, что произошло на улице, однако Пардальяна во мраке не узнал: ведь после их случайной встречи прошло уже несколько месяцев, и ни имени, ни лица своего спасителя маршал тогда не запомнил. Теперь же он наблюдал из-за массивной колонны, как шевалье обратил в бегство герцога и его приспешников, а сам отправился на постоялый двор «У ворожеи».Удостоверившись, что улица пуста, Монморанси выскользнул из своего укрытия, прокрался мимо запертых лавчонок и замер у двери дома, в который так стремился попасть герцог Анжуйский.— Кто же она такая, эта Жанна? И что это за Лоиза? — в который раз вопрошал себя маршал. — Это явно они… безусловно! Одно имя можно было бы счесть случайным совпадением, но оба… Сомневаться не приходится! Да, это именно они! Жанна здесь! Мне нужно все разузнать, во всем разобраться… Завтра я обязательно вернусь сюда. Но нет!.. Уходить нельзя, что если днем она скроется…Он до рези в глазах всматривался в черные окна, стараясь проникнуть в тайну их ночного безмолвия…Рассвело. Одна за другой распахнулись двери лавчонок. Квартал ожил. Первые уличные торговцы изумленно таращились на бледного мужчину, неподвижно стоявшего возле одного из домов. Анри де Монморанси так и не покинул свой пост; маршала била нервная дрожь.Неожиданно открылось окно мансарды, и в нем мелькнуло женское лицо. В следующий миг оно исчезло, но маршалу хватило и одной секунды: он чуть не закричал, узнав Жанну де Пьенн. XVIIIЕКАТЕРИНА МЕДИЧИ Наступил вечер. Часы пробили девять. В доме у Деревянного моста, уже хорошо известном читателям, Екатерина Медичи и ее астролог Руджьери ждали шевалье де Пардальяна. Как мы помним, флорентиец совсем недавно пригласил его сюда.Королева сидела за столом и что-то писала, а астролог в задумчивости мерил шагами комнату, то и дело заглядывая своей госпоже через плечо. Он даже не пытался скрыть любопытства, которое вызывали у него королевские письма, и вел себя с развязностью человека, имеющего право быть нескромным либо же присвоившего себе это право.Перед Екатериной уже выросла целая груда запечатанных депеш. А королева все не выпускала из рук пера: дописав одно послание, она тут же принималась за другое. Екатерина Медичи была поразительно энергичной особой и успевала сделать очень многое.Она уже исписала мелким почерком восемь листов, адресованных ее дочери, королеве Испании; мать излагала ей подробности религиозных распрей, раздирающих Францию, и умоляла короля Испании поддержать католиков. Затем Екатерина черкнула несколько строк придворному архитектору Филиберу Делорму — касательно возведения дворца Тюильри. Потом сочинила ласковое послание маршалу Колиньи, клянясь ему в том, что Сен-Жерменский мир нерушим и вечен. После этого Екатерина Медичи набросала записку Жану Дора, письмо папе римскому, приказ церемониймейстеру заняться приготовлениями к предстоящему торжеству. Не переставая писать, она то и дело обращалась к Руджьери:— Этот юноша придет?— Несомненно. Но зачем вам понадобился этот задира?Екатерина бросила перо и пристально взглянула на флорентийца:— Мне необходимы верные люди, Рене. Назревает что-то серьезное. Мне отчаянно нужны надежные люди и особенно такие, как ты изволил выразиться, задиры.— У нас есть Моревер.— Это правда, но на Моревера нельзя полагаться: ему известно слишком многое. К тому же он только что был ранен на дуэли — у него дрогнула рука. Всякое может случиться, бывают роковые мгновения, когда судьбу страны решает единственный удар шпаги, и если в такой момент шпага не будет разить точно, если клинок пройдет мимо цели, королевство может обратиться в прах… Рене, у этого юноши твердая рука?— Не сомневайтесь, Екатерина, он будет служить нам!— Да, Рене, твой особняк готов. Сегодня утром мне принесли ключи от его дверей.— Я уже знаю, моя королева; я прогулялся вокруг этого дома по улицам дю Фур, дез-Экю и Гренель. Он стоит на месте бывшего дворца Суассон. Вы замечательно все устроили.— А как тебе понравилась башня, которую возвели там по моему приказу?— Клянусь вам, это самое прелестное, самое очаровательное сооружение в Париже. Теперь я могу осуществить свою мечту — приблизиться к звездам, вознестись над городскими крышами и людским морем, прочесть великую небесную книгу, которую рок начертал над нашими головами. Мне достаточно лишь протянуть руку, и я коснусь созвездий, вступлю в зодиакальный круг.Но мысли Екатерины уже снова занимал Пардальян.— Да, — задумчиво проговорила она, — этот юноша мне скоро понадобится. Рене, ты прочел по звездам его судьбу?— Нет еще, я же почти ничего о нем не знаю. Но через день-два я составлю его гороскоп. И все же, моя королева, отчего вас так заинтересовал этот нищий мальчишка? Ведь вам преданно служат ваши придворные, ваши лазутчики, ваши фрейлины.— Да, мне служат сто пятьдесят фрейлин, и через них я узнаю, что именно сто пятьдесят моих врагов нашептывают по ночам своим любовницам; да, у меня везде лазутчики — даже в доме Гиза, даже в свите Беарнца, и благодаря им мне прекрасно известны замыслы людей, мечтающих убить меня; да, я окружена придворными, с помощью которых правлю Лувром и Парижем. И все же мне страшно, Рене!..И перед внутренним взором Екатерины Медичи словно прошла вся ее жизнь.— Рене, — тихо проговорила королева, — когда меня привезли во Францию, мне было четырнадцать лет, теперь же — пятьдесят. Я прожила здесь тридцать шесть лет, и это были годы, полные мук и унижений, бессильного отчаяния и бешеной ненависти, еще более ужасной потому, что, ненавидя, я вынуждена была улыбаться. Тридцать шесть лет меня презирали, оскорбляли, считали чуть ли не прислугой, меня просто не выносили… А началось все в тот самый миг, когда я стала женой Генриха, Рене!..— Перестаньте, прошу вас! Забудьте о прошлом, моя королева!— Нет, эти воспоминания питают теперь мою ненависть! Да, первое из бесконечных унижений я пережила в день собственной свадьбы… До самой смерти буду помнить, как сын Франциска I проводил меня в наши апартаменты, молча поклонился и ушел… То же самое он сделал и следующей ночью, и потом это повторялось много-много ночей подряд… Когда мой муж унаследовал французский престол, истинной королевой стала не я, а Диана де Пуатье. Годы прожила я в одиночестве и забвении — и наконец мне сообщили, что Генрих II решил развестись со мной. Дрожа от возмущения, я осведомилась у своего духовника, по каким же причинам мой царственный супруг желает расторгнуть наш брак… И знаешь, что сказал мне священник?Астролог отрицательно покачал головой.— Ваше величество, — ответил на мой вопрос духовник, — король утверждает, что от вас пахнет смертью.Руджьери содрогнулся и побелел.— От меня пахло смертью! — воскликнула Екатерина, откидываясь на спинку кресла. — Я, видишь ли, несла смерть всем тем, кто был рядом со мной. И самое ужасное, Рене, что Генрих, похоже, не ошибался… Послушавшись своих друзей, он не стал разводиться… Этого не желала даже Диана де Пуатье: она жалела меня… Как ненавистна мне была ее жалость! Когда по требованию церковных иерархов Генриху пришлось делить со мной ложе, у нас наконец появились дети. Боже мой, Рене! Горькая доля была суждена моим сыновьям! Франциск едва дожил до двадцати лет, лишь год просидев на троне. Его свела в могилу какая-то загадочная ушная хворь. Но Амбруаз Паре, прославленный врач, признался мне, что мой старший сын просто сгнил заживо.Екатерина на миг прервала свою речь; на лбу королевы появилась скорбная морщина.— А Карл… Его терзают эти ужасные припадки, и мне кажется порой, что скоро он лишится рассудка. Да, разум Карла сгниет, как сгнило когда-то тело Франциска. А мой младший сын, герцог Алансонский… На его уродливом лице тоже лежит роковая печать… И наконец, Генрих, герцог Анжуйский… — когда королева заговорила о своем любимце, взор ее просветлел. — С виду он здоров, но мне-то известно, как слаб его ум. Генрих — большой ребенок, любая попытка хоть чуть-чуть напрячь мозги непомерно тяжела для него.Итак, Франциск мертв, Карл не долго протянет, корону скоро унаследует Генрих, но для него это непосильное бремя, оно может раздавить моего сына. Вот и получается, что я обязана быть сильной, чтобы править этой страной, пока Генрих будет предаваться утехам.Я буду царствовать, наконец-то я буду царствовать! Мне не нужны будут Гизы, Колиньи, Монморанси, что дерутся сегодня за власть. Подумать только, Рене, однажды Гиз обнаглел настолько, что прихватил с собой ключи от королевского дворца! Как тебе нравится: я едва не стала пленницей в собственном доме! А этот проклятый Колиньи… спит и видит, чтобы вместо Валуа на трон взошли Бурбоны! Как много их, моих врагов, безнаказанно оскорблявших меня, когда я была слаба и одинока! Но я защищу своего сына, я зубами и когтями проложу ему дорогу…— Которому из ваших детей? — холодно спросил Руджьери.— Генриху, будущему королю Франции. Только он любит и понимает меня, а Карл, несчастное дитя, завидует ему! Дошло до того, что король отказался пожаловать герцогу Анжуйскому звание коннетабля! Но я люблю Генриха больше всех! Ведь женщина испытывает настоящие материнские чувства только к тому ребенку, которого обожает и умом, и сердцем.— Однако у вас есть еще один сын, моя королева, хотя вы никогда не рассказывали мне о нем.Екатерина побледнела, ее зрачки расширились; она пронзила астролога суровым взглядом.— Похоже, ты сошел с ума… Приди в себя и запомни, что я больше не желаю слышать ничего подобного.— Но мне нужно поговорить с тобой! — вскричал Руджьери.В смущении потупив взор, он продолжал настаивать:— Не беспокойтесь, моя королева, никто не сможет нас услышать. Я все предусмотрел, кроме нас, здесь нет ни одной живой души… Заверяю вас — я обратился к звездам, и они открыли мне правду.Екатерина содрогнулась. Эта женщина не колеблясь совершала самые страшные злодеяния, но трепетала перед карой, которую могли обрушить на ее голову небеса. Теперь флорентиец уже не сомневался: королева внимательно выслушает его.— Итак, Екатерина, совесть не мучает вас. Вы даже не вспоминаете о том вашем сыне… А я вот постоянно думаю о нем. Каждую ночь меня преследуют кошмарные видения. Лишь я закрою глаза, Екатерина, как одна и та же жуткая картина встает передо мной. Я вижу мужчину, который, крадучись, выскальзывает ночью из дворца, где женщина, его возлюбленная, только что родила ребенка… Но она не пожелала внять мольбам его отца, она уже давно все обдумала и приняла решение, и вот ее любовник выбирается на улицу, он что-то прижимает к груди, прикрывая свою ношу широким плащом… Это младенец… Он громко плачет, словно умоляя пощадить его… Но слезы несчастного малыша напрасны, ибо его отец впервые в жизни струсил… Он испугался женщины! И вот он кладет крошку на ступеньки храма и скрывается во мраке ночи!Застыв, как статуя, Екатерина хрипло пробормотала:— Ты забыл одну деталь… Важную деталь, Рене!— Нет, Екатерина, не забыл! Если бы я мог забыть!.. Перед тем, как вынести младенца из дворца, я влил ему в ротик немного мутной жидкости… Вы имеете в виду именно это?— Разумеется! Ты отравил малыша, и месяца через два он умер… Ты был решителен и смел, Рене, и я не жалею о том, что любила тебя. Недрогнувшей рукой ты уничтожил живое доказательство супружеской неверности королевы… Но зачем бередить старые раны? Да, я любила тебя! Ты вошел в мою жизнь тогда, когда король, мой муж, принуждал меня улыбаться его любовнице, когда весь двор отвернулся от меня и встречал каждое мое слово враждебным молчанием. Даже слуги исполняли мои приказы лишь с разрешения Дианы де Пуатье. Меня оскорбляли и презирали, ненависть и горечь переполняли мою душу. И только в твоих глазах я заметила сострадание… Нас тянуло друг к другу… Целыми днями мы говорили о Флоренции, а ночами ты посвящал меня в тайны звезд. Благодаря тебе я стала немного разбираться в великом искусстве звездочетов-предсказателей. Но главное — ты открыл мне тайны семейства Борджиа. Именно ты, Рене, объяснил мне, что такое aqua tofana. Я постигла науку, которая уравнивает человека с Богом, ибо позволяет в любую минуту прерывать жизни других людей. Я научилась хранить яд в перстне, научилась превращать в смертельное оружие цветы, страницы книги и даже поцелуи любовницы. И тогда мне, наконец, улыбнулось счастье… Это твоя заслуга, Рене, но и ты получил достойную награду: стал возлюбленным королевы.А я теперь — истинная королева! Стоит мне пошевелить пальцем, и любой мой недруг будет стерт с лица земли. Совсем скоро моя власть станет безграничной, и передо мной будет трепетать весь мир… А ты вдруг тянешь меня назад, в прошлое… Но прошлое не воскресить, Рене. Нет, меня интересует лишь будущее. С чего бы мне вспоминать о том ребенке? Он появился — и исчез. Думаю, его подобрала какая-нибудь добросердечная парижанка. Не забывай, что ты дал ему яд, так что месяца через два мальчишка, видимо, отправился к праотцам, хотя ему лучше бы было вообще не появляться на свет.Руджьери схватил руку королевы и нервно сжал ее пальцы:— А что если я просчитался? Что если доза оказалась несмертельной или случилось чудо, и наш сын остался в живых?— Тогда проклятие на его голову! — вскричала Екатерина.— Признаюсь, ваше величество, после той страшной ночи я много раз обращался к звездам, и каждый раз они утверждали, что мальчик жив.— Проклятие на его голову! — твердила королева.— Я никогда не напоминал вам о событиях той кошмарной ночи; я мучился молча, в одиночку страдая от угрызений совести. Но сейчас я больше не имею права молчать — это было бы предательством, а я не хочу предавать вас, Екатерина! Вы всегда были и всегда будете моим божеством!— Ладно, — вздохнула королева, — допустим, наш сын не умер. Ну и что? Живет, наверное, среди бедняков — жалкий подкидыш, без имени, без денег. Даже если он жив, нам ничего о нем не известно, и он тоже, конечно, никогда не узнает, кто его родители.— Екатерина, — очень серьезно проговорил астролог, — мужайтесь… Наш сын в Париже, я встречался с ним.— Встречался? — затрепетала от страха королева. — Где? Когда?— Вчера… Да будет вам известно: женщина, которая нашла его на ступенях храма, приютила и вырастила…— Кто? Кто она?— Жанна д'Альбре!— О, злой рок преследует меня! — простонала королева. Ее лицо помертвело. — Мой сын, живое доказательство моей преступной измены, попал в руки нашего злейшего врага.— Но королева Наваррская даже не догадывается… — прошептал Руджьери.— Ерунда! Раз Жанна пригрела этого ребенка, значит, она посвящена в мою тайну, — уверенно заявила королева. — Не представляю, как это могло случиться, но она дозналась обо всем. Теперь ты понимаешь, что королева Наваррская должна умереть? Дело уже не в том, кто унаследует французский престол, — ее сын или мой. Речь идет о жизни и смерти. Я уничтожу Жанну, чтобы она не уничтожила меня.Екатерина прошипела это, задыхаясь от злобы, но быстро взяла себя в руки. Ее лицо снова окаменело, напоминая своей мертвенной неподвижностью лик кладбищенского изваяния.— Расскажи мне, где и когда ты его видел, — потребовала она.— Вчера, ваше величество, я вышел от этого юноши…— Того, что спас королеву Наваррскую?.— Да, Пардальяна. Но, едва оказавшись на улице, я остолбенел:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56