А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

это не мои чувства, а чужие. Да что же, черт возьми, такое происходит? Я консультирую инопланетянку, моя девушка не хочет со мной разговаривать (к тому времени наши отношения с Нэнси совсем разладились), голова ноет не переставая, «Детройт Пистонс» опять проиграли, и, в довершение всего, меня взялся преследовать какой-то мальчишка с… и ведь я знал, отлично знал, кто он и откуда!
– Ты один из них! Ты оттуда!
– Ну да, – кивнул он.
– Но зачем? Что тебе нужно? Почему именно я?
– Дело в том… – Он вдруг осекся и осторожно дотронулся до моей руки. – Какой ты волосатый! – Потом продолжал: – Просто я решил… Понимаешь, когда ты еще маленький, они просто берут тебя и сажают в комнату снов. Там вообще нечего делать, можно только спать и смотреть сны, иначе совсем скучно, нет даже картинок – пустые стены, и все. Они ждут, когда ты начнешь о чем-нибудь думать, потому что любят картинки, особенно картинки из снов. Вот как эта. Только записывать сны не могут. Понимаешь? У них только фильмы памяти. Иногда дают увидеться с матерью, но ненадолго, и не дают до нее дотронуться и все такое – не любят они этого. Мы просто разговариваем, и вес. Вот она и рассказала мне о тебе. Я захотел встретиться, и…
Полный бред.
– С ними с ума сойдешь, пока заставишь себя выслушать, – продолжал он, – но иногда они разрешают посмотреть ленту-другую. Я оттуда и узнал о бейсболе и об Элвисе тоже. Ты его видел?
– Только в фильмах.
– Я тоже. Элвис – это сила! Вот кто умеет петь!
– Он умер, – заметил я и тут же понял, что допустил бестактность.
Глаза мальчика налились слезами, рот искривился печальным полумесяцем.
– Черт! Правда?
– Да. Извини.
– Черт… – повторил он, в сердцах ударив своим маленьким кулачком о бетон. Повертел в руках палочку от мороженого и продолжал: – Ну, в общем, я пришел сказать тебе, что там паршиво. Чертовски паршиво на самом деле. Не поиграешь и заняться нечем. Я все фильмы уже по два раза пересмотрел… – Он поднял на меня пристальный взгляд. – Не думаю, что стоит это делать.
– Что?
– Понимаешь… Ты мой единственный выход. Так что забудь все это! – Он решительно помахал рукой перед моим лицом, будто стирая что-то. – Ну зачем тебе трогать эту женщину? – Потом вздохнул, поднимаясь на ноги. – Ладно, мне пора. Ты уже просыпаешься. – И потрусил прочь. Я кинулся следом. Он обернулся. – Брось, все равно не догонишь.
Нас разделяло метра три. Я рванулся вперед изо всех сил и в падении успел схватить его за ногу. Мне почему-то казалось, что так я узнаю наверняка, настоящий ли он. Мальчик задумчиво посмотрел на мою руку, потом мне в глаза.
– Точно как они.
– Да кто ты такой, черт побери? – вспылил я.
– Твой будущий сын, – пожал он плечами. Я отпустил его и сел на траву.
– Но ты не думай… оно того не стоит… папочка, – проговорил он с дрожащей улыбкой. – Я не… не хочу быть… никем. Только не там.
Я закрыл глаза, не в силах вынести его взгляд. Когда снова открыл, его уже не было. Потом я проснулся, весь обмотанный влажными простынями.
Одна фраза из этого сна преследовала меня потом очень долго, звуча каждый раз на особый лад:
– Ну зачем тебе трогать эту женщину?
– Ну зачем тебе трогать эту женщину?
– Ну зачем тебе трогать эту женщину?
9
По большому счету, следующий визит Лоры следовало бы отменить. Накануне у нас с Нэнси произошел окончательный разрыв, и я явно был не в том состоянии, чтобы вникать еще и в чужие проблемы. Она забрала вещи и съехала с квартиры месяцем раньше, но встречаться мы продолжали – наверное, потому, что не имели других вариантов. В тот вечер мы засиделись допоздна: Нэнси была полна решимости «выяснить отношения» до конца. Сначала мы просто разговаривали, потом начали спорить. Потом она чем-то в меня кинула, то ли книгой, то ли будильником – не помню точно, было темно. Стыдно признаться, но я был страшно рад, что Нэнси наконец пришлось расстаться со своим драгоценным хладнокровием. Это был кульминационный пункт, завершивший бесконечный ряд всевозможных «ты всегда то», «ты никогда это», «если бы ты меня любил» и «как мне осточертело». Раунд за раундом, без всякого толку. Бесполезный выброс энергии, как у машины, буксующей в размытой колее. Тупик.
Нэнси, как я уже говорил, женщина необычайно здравомыслящая. Это качество просто неоценимо, когда вы покупаете мебель или составляете налоговую декларацию, но в других случаях чертовски раздражает. Очень трудно жить под одной крышей с человеком, который неизменно корректен и чьи суждения безупречно логически выверены и окончательны. К субъективистскому взгляду на мир Нэнси всегда относилась с презрением, снисходительно выслушивая чужую точку зрения – разумеется, неправильную. Впрочем, мы, пожалуй, подходили друг другу. Противоположности, как известно, притягиваются. Тот факт, что я ее в конце концов бросил, больше говорит обо мне, чем о ней. Я сплошь и рядом руководствуюсь одними эмоциями, слишком доверяя своей интуиции, с пеной у рта отстаиваю самые невероятные идеи вроде той, со снами и оперативной памятью, а люди вокруг косятся на меня как на придурка. Нэнси так и не смогла смириться с квантовыми скачками моей логики, со всеми этими дурацкими предчувствиями. «Слава богу, что ты не игрок, – фыркнула она как-то раз. – Вечно надеешься на счастливый случай».
Я должен был сознавать, что ступаю на зыбкую почву, заводя с Лорой беседу о сексе и греховности. Какими бы мотивами она ни руководствовалась, обратившись ко мне, надежда соблазнить меня была одной из первых. К сожалению, жертвы насилия часто стремятся к подобным отношениям с психотерапевтом. Я хорошо сознавал опасность, много читал на эту тему, но не слишком беспокоился. Мы всегда слишком в себе уверены, когда речь идет об искушениях, в которые нам еще не приходилось впадать.
– Так что, у них там вообще нет понятия греха? – недоверчиво хмыкнул я.
– Грех как таковой предполагает существование высшего закона, объективной морали. Они слишком практичны для этого.
– И никогда не испытывают угрызений совести – например, похищая людей?
Лора вновь пожала плечами, удивляясь моей наивности.
– Нет. А с какой стати? Люди им нужны, вот и все. В этом отношении они мало отличаются от вас, только им никогда не приходит в голову искать оправдания своим поступкам. Может быть, у них и нет морали, зато нет и лицемерия. «Веление судьбы», «будущее человечества», «отечество превыше всего»… Продолжать?
– Кто-то сказал, что чувство вины есть главный признак цивилизованности.
Она презрительно скривилась.
– Это все равно что сказать: «Неудача – главный признак успеха».
– Неужели ты можешь им простить то, как с тобой обращались?
– А как дети, подвергавшиеся насилию в семье, относятся к родителям? – прищурилась Лора. – Разве они не защищают их?
– Верно, – вздохнул я.
– На них трудно обижаться, – продолжала она, откинув назад длинные волосы. – Они не желали мне зла, просто так уж они устроены: если делают больно, то не нарочно, а потому только, что так получается. Во всяком случае, это лучше, чем привычное лицемерие вашего вида. Хотите их понять, принимайте такими, как есть. Не такие уж они исчадия ада: ваши добрые христиане, истинные арийцы и бескорыстные марксисты во сто раз хуже. А они просто дети…
Я терпел все это месяц за месяцем. Вежливо улыбался, стиснув зубы, изображал понимание и сочувствие. Но теперь, после вчерашней изматывающей сцены, моя выдержка мне изменила. Уставившись на старое кофейное пятно, украшавшее ковер под ногами, я чувствовал, что медленно вскипаю. Какого черта тут вообще делает уборщица – за что мы ей платим? Неужели так трудно просто взять и сделать свою работу?! Меня вдруг затрясло.
– Чушь собачья! – рявкнул я. – Ты все эти годы копила в себе злость, которую не на кого было выплеснуть! Молчала и терпела, чтобы выжить, а сама их ненавидела – а как иначе, если человека игнорируют, лишают самого необходимого, да еще издеваются! А теперь сидишь тут и кормишь меня сказками, что, мол, ничего против них не имеешь, спасибо, все было чудесно! Это вранье, и ты сама это знаешь. На нас решила отыграться? Хватит ломать комедию! Посмотри правде в глаза! Ты просто несчастный брошенный ребенок, проплакавший всю жизнь в темноте, к которому никто не пришел, не помог, не спас…
– Откуда тебе знать? – пожала плечами Лора.
– Как ты можешь понимать и прощать тех, кто лишил тебя всякого подобия нормальной здоровой жизни?
Не валяй дурака! Да ты и вполовину бы не задирала так нос, говоря о «нашем виде», не будь в тебе столько ненависти. Воинствующая добродетель – одна из любимых масок бессильной злобы. Лора, пожалуйста, подумай: неужели ты и вправду считаешь нашу цивилизацию ниже той, где заправляют фашисты и людоеды, которые, судя по твоим рассказам, даже шутить не способны? Если уж говорить о признаках цивилизованности, то это скорее чувство юмора, чем вины. Так или иначе, я предпочитаю сотню наших лицемеров одному вашему зануде с квадратными мозгами!
Так я распространялся довольно долго и нисколько не старался себя сдерживать. Мне так хотелось пробить наконец ее непроницаемую броню, что вечный соблазн «подсказать» пациенту, высказать самому то, что таится у него в глубине подсознания, взял надо мной верх. Это у нас называется «украсть катарсис». Так часто бывает у супругов, когда один скандалит, выражая подавленные чувства своего внешне спокойного и снисходительного партнера.
– У тебя эрекция, – заметила вдруг Лора, показывая с улыбкой на мои брюки.
– Ну и что, черт побери!!!
– Один из нас не умеет держать себя в руках. И это не я.
– Я тебе не верю, – процедил я.
Странно, но лишь это последнее замечание, а не вся предшествовавшая гневная тирада, вызвало у нее слезы. Однако так оно и было, и проплакала она до конца сеанса, молча, не поднимая глаз, бессильно опустив руки. И лишь когда время вышло, сказала:
– Ты должен мне поверить. Обязательно должен.
Наши беседы продолжались. Наука, техника, таинственные явления… На одни только НЛО мы потратили четыре полных сеанса. Я выворачивался наизнанку, пытаясь рассеять невероятный бред своей пациентки: сочувствовал, убеждал, искал противоречия, поддразнивал, высмеивал, издевался, снова убеждал… Все впустую – ни малейшей зацепки. История жизни Лоры просто не допускала никакого пересмотра, никакой иной интерпретации, кроме одной-единственной, ее собственной. И более тягостной истории мне слышать не приходилось. Даже сейчас мне иногда слышится ее голос, повторяющий душераздирающие подробности. Обычно это бывает, когда я один. Потому что главное в этой истории – одиночество, абсолютное одиночество. Вряд ли кому-нибудь из нас приходилось испытывать подобное.
– Они забрали моего отца в 1947 году в Детройте. Мне рассказывали, что он был пьян и зашел в темный переулок, чтобы помочиться. Там его и взяли – парализовали, добыли образцы спермы, а потом стерли память и вернули на прежнее место. Сьюки был тогда молодой, он ввел себе сперму отца и сразу забеременел. Весь обратный путь он вынашивал меня, а когда вернулся, был уже старый… – Она улыбнулась. – Я знаю, ты хочешь сказать, что так не бывает: он состарился, а мне исполнилось всего девять месяцев.
– Ну да, примерно так, – кивнул я. Лора пожала плечами.
– Не знаю почему. Наверное, они стареют быстрее, чем вы, или люди иначе реагируют на космический перелет. А может быть, Сьюки умел сохранять зародыш в своей «матке» в заторможенном состоянии. Тут я тебе ничем не могу помочь. – Она провела рукой по пыльным листьям чахлого фикуса, стоявшего возле кресла. – Мне сказали, что первые несколько лет я сильно болела – никак не могла привыкнуть к их атмосфере. Подолгу лежала в изоляторе. Кормили меня через трубку и далеко не сразу разобрались, какая мне нужна пища. Говорят, я открыла глаза только в год и потом плакала несколько дней подряд. Моей любимой игрушкой был колнок – такая штука в форме пончика. Я его жевала, агукала и все такое. А вообще была очень тихая, почти все время спала. Сама, конечно, ничего этого не помню… – Лицо Лоры смягчилось, глаза затуманились воспоминаниями. – Первое, что помню, это лицо Сьюки.
Оно такое… Длинное, как у меня, и очень узкое. Глаза зеленые, кожа белая и будто резиновая, ни одной морщинки. Нос совсем маленький, под ним сразу рот – просто щель, без губ. Зубов нет, язык длинный и белый. Когда он говорил, рот почти не шевелился. Прекрасное лицо, я могла рассматривать его часами. Сьюки не разрешал себя трогать, но смотреть я могла сколько угодно. – Она показала на свои глаза. – Глаза у них – самое главное, они выражают все. Зрачки сужаются и расширяются в зависимости от настроения. У меня они неподвижные, видишь? – Я кивнул. – Люди очень примитивно понимают выражение лица, хотя лучшие ваши менеджеры довольно тонко чувствуют глазную мимику.
Я невольно вспомнил своего брата Хогана. Может быть, и он так успешно продает машины, потому что читает по глазам? Я-то всегда думал, что дело в его таланте вызывать жалость.
– Глазная мимика? – с сомнением переспросил я.
– Это существенная часть их языка. Они вообще почти не разговаривают вслух – отвыкли, наверное. Предпочитают пользоваться телепатией.
Час от часу не легче. Теперь еще и телепатия. Полный привет.
– И ты тоже?
– Нет. Я не умею передавать, только принимать. В отличие от людей – вы можете и то, и другое.
– Что? Мы способны обмениваться мыслями?
– Но не друг с другом. Только с ними. Вообще-то вы постоянно это делаете, – улыбнулась Лора.
– Постоянно? – Я раскрыл рот от удивления.
– Ну да.
Я на секунду задумался.
– Что, и я тоже? Прямо сейчас?
– Нет, конечно. Сейчас ты разговариваешь со мной. Иногда мне хотелось ее ударить.
– Так как же мы узнаем, когда телепатируем?
– Никак. Вы не умеете. Но делаете это все время, как делали всегда.
– Ничего не понимаю…
– Когда спите.
Я вздохнул. Старая история. Ничего не проверишь. Тот, кто спит, плохой свидетель. Лора уже в который раз завела меня в тупик.
– Что-то не припомню снов про белокожих резиновых пришельцев и уверен, что таких, как я, миллионы.
– Ну хорошо, давай по порядку. Ты видел когда-нибудь сон – такой яркий, такой правдоподобный, будто тебе его показывал кто-то другой?
– Довольно часто. – Особенно в последнее время.
– Ну вот. Телепатия – это не только слова. На самом деле это вообще, как правило, не слова, а образы, картинки. Именно так они и разговаривают и с вашим миром так же общаются. Ваши сны – это дверь между мирами. – Она подалась вперед, увлеченно жестикулируя. – Вспомни оцепенение спящего в фазе быстрого сна. Похоже на паралич, правда? Вот тогда пространство и сворачивается. Вы тоже так можете, но пока еще слишком рано – нужна настоящая революция в понимании реальности. Вся эта странность снов, абсурдная логика, невероятные пейзажи, временные скачки, дикие ассоциации – все, что кажется нормальным только во сне, – это они! Их мысли. И бессмысленная жестокость во сне – это тоже они.
– Но в снах мы видим наш мир, пусть и искаженный, – возразил я.
– Потому что они используют ваш язык. Переводят на него. Они не могут навязать вам свои образы и вмешиваются в ваши. Не создают, но управляют.
– Ты хочешь сказать, что наши сны – это пьесы, поставленные по их сценарию?
– Не совсем так. Они как бы надевают на себя ваши образы, но действиями руководите вы вместе. И самое главное, никаких сценариев нет, только импровизация.
– Что же они хотят нам сказать?
– Ничего. Им нечего сказать, как, впрочем, и вам. Это просто игра.
– Игра? – пролепетал я, совсем сбитый с толку.
– Конечно. Ведь большинство снов имеют довольно легкомысленный сюжет, правда? Для расы, помешанной на порядке, эффективности, техническом прогрессе, это вид отдыха, способ немного расслабиться.
– Значит, они просто так развлекаются? Она лукаво улыбнулась.
– Вот именно.
– Но тогда… – Меня вдруг осенило. – Если они участвуют в наших снах, то должны, наверное, видеть нас и своих?
– Нет.
– Почему?
– У них не бывает снов. Потому-то вы им и нужны.
– Мы им нужны?
– Да.
«У привидений не бывает снов», – вспомнил я. Вот, значит, как.
Вам никогда не приходило в голову, что сумасшествие заразно? Много раз, выходя из клиники после сеанса, я вдруг останавливался как вкопанный и начинал удивленно озираться. Чем привычней становилась для меня реальность Лоры, тем более странной и чуждой казалась своя собственная, будто я каким-то чудом перенесся на полсотни лет вперед и мог окинуть критическим взглядом условности, которые прежде воспринимал как данность. На красный стоим, на зеленый – едем. Платим деньги, чтобы поставить машину. Каждый день – ровно двадцать минут новостей. Здоровых женщин считаем толстыми и некрасивыми. Из всех живых существ более всего уважаем тех, кто ловок в обращении с мячом. Небо у нас голубое.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31