А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ты что, сидел в первом ряду? – Он подавился смехом.
– Сол! – хрипло выдавил я, отпихивая в сторону телефон. Потом высунулся из окошка, и меня вырвало.
Старик сунул мне в руку свой красный носовой платок и продолжил разговор сам:
– Не-а, он в порядке, не волнуйся… Просто немного переутомился… Ну, ты понимаешь… Ха-ха-ха!.. Значит, прочитал брошюрку?.. Ага… Ага… Нет-нет! Это тот грех, когда ты что-то должен делать, но не делаешь. С сексом – ничего общего. Что? Да, прелюбодеяние входит в первую десятку. Угу… Угу… Ты вот что делай: во-первых, нужно чистосердечное признание… Да нет, не жене! Священнику! Да-да… Потом что-нибудь в знак раскаяния, ну… как искупление… Откуда я знаю? Ну, сдай кровь, бездомного какого-нибудь накорми или что-нибудь… Нет-нет, не обязательно связанное с сексом! Главное – чистосердечно… Что? Ну… я не знаю, это уже вопрос хитрый… Сомневаюсь, что насчет пришельцев есть специальная заповедь. Так или иначе, речь ведь идет о самообороне, правда? Так что не психуй зря… Не-а… Не-а… Она же сама напрашивалась… Погоди, он вроде уже очухался!
Он протянул мне телефон.
– Хоган, – дрожащим голосом проговорил я в трубку, – скажи мне – только точно! – что я делал вчера вечером!
Сол рывком выдернул у меня трубку и мрачно покачал головой.
– А вот это ты зря, док.
– Почему?!
– М-м… на твоем месте я бы не стал, – скривился он.
– Какого черта?! Отдай!
– Ладно, ты сам себе хозяин, – пожал он плечами.
Меня переполняла решимость узнать все до конца. Очевидно, я все-таки попал в будущее к холокам, и мне понадобилось предупредить о чем-то Хогана…
Хлоп! Сол снова исчез.
Сжимая трубку дрожащими руками, я представил себе ужасающую картину: мое тело по-прежнему находится в Детройте, а я, не в силах проснуться, завяз в кошмарном фантастическом сне. Тем временем какой-то пришелец, завладев оставленным телом, живет там, дома, моей жизнью, спит в моей постели, принимает пациентов, ходит по ресторанам… Я сглотнул комок и несколько раз глубоко вдохнул. Наверное, стоит послушаться старика: не надо ничего выяснять.
– Как твои дела, братец? – спросил я как можно жизнерадостней.
Пауза.
– Да все ничего, как обычно… Послушай… Я просто волновался, все ли в порядке. Все остальное ерунда… я тебя давно уже простил…
– Что? – Я снова вздрогнул.
– Ты всегда был хорошим братом, Джонни. А что прошло, то прошло. Поезд ушел, ничего уже не изменишь. Так или иначе, все это было давно, детство кончилось, так ведь?
– Ну да… – Интересно, за что же это я перед ним извинялся?
– Так что не переживай зря. Если тебе нужно уехать, значит, нужно. Нам будет тебя не хватать – и мне, и Энджи. Я только хочу, чтобы ты знал: никто на тебя не в обиде.
– Отлично. – Я закусил губу.
– Я тоже люблю тебя, Джонни, – глухо проговорил он. – Так хорошо, что ты это сказал вчера… Я просто не успел ответить… – Он помолчал. – По правде говоря, Энджи меня весь день попрекает.
– Спасибо, брат, – тихо сказал я.
– Ну ладно, все. Жизнь продолжается. И… спасибо тебе за алиби.
Я сидел, слушал короткие гудки и думал, думал…
На самом деле большую часть нашего детства мы с братом находились в состоянии войны. Я появился на свет в четвертом году э. Э. – эры Элвиса – и был назван Джоном в честь деда. Моему брату, который родился на четыре года позже, повезло меньше. Отцу одно время довелось играть в гольф с самим Беном Хоганом, и младшему сыну пришлось всю жизнь нести тяжкое бремя чужой славы. Я то и дело прохаживался на его счет, говорил, что у него вместо имени две фамилии, а брат обижался, потому что еще не мог понять смысла шутки. Возможно, я просто плохо перенес потерю почетного титула Единственного и Любимого, но когда мать приехала с Хоганом из роддома, он мне сразу сильно не понравился. Взглянув на пухлую розовую куклу, завернутую в синее теплое одеяльце, я презрительно спросил:
– Он умеет говорить? А играть? Тогда зачем он нужен? Конечно, если подумать, и от младшего брата может быть польза. Можно, к примеру, кидать ему в лицо мячик из скатанного носка и наблюдать, как потешно он морщится и возмущенно гукает. Запускать его в коляске через всю комнату от стены до стены. «Вот пчела, Хоган! Наступи на нее», – и он наступает, босой ногой. Пару раз я чуть не убил его. «Прыгай, Хоган!» – и он прыгает со стола в гостиной, лицом в пол. «Вот спичка, Хоган, она горит. Не вздумай потрогать!» – и он трогает, не в силах устоять перед искушением. Орет, мать вбегает, начинает ворковать над ним, и я ненавижу его за это еще больше.
У меня даже было специальное название для таких развлечений: «Операция Хоган». Я то и дело будил его, надев свою хэллоуинскую маску зомби – кровавую, с устрашающими усами и выбитым глазом, висящим из глазницы. «Хо-о-ган… Хо-о-ган… вставай!» Когда он открывал глаза, на его лицо стоило полюбоваться.
У него всегда был наивный до глупости вид. Взрослых это умиляло, а мне хотелось его ущипнуть. Пухлый, неповоротливый и бестолковый, он вечно волочился следом за мной как собачий хвост, позоря меня перед друзьями, – непростительный грех. Я подсовывал ему хот-дог из песка, пинал под столом, а однажды подговорил забраться на дерево – он боялся высоты – и ушел. Никакого толку: он все мне прощал. Более того, ни разу не пожаловался родителям, слишком дороги были для него даже те редкие крохи внимания, которыми я его удостаивал.
Так могло продолжаться бесконечно, но случилось нечто, пробудившее наконец во мне совесть. Джимми Шлитбирд, мерзкий тип, которого в нашем дворе не любили, часто играл с Хоганом – больше никто не хотел. Однажды я вышел и обнаружил, что он зарыл брата в песочницу по шею и заливает воду из бутылки ему в рот. Я сказал, чтобы он прекратил, но Джимми лишь ухмыльнулся: «А ты заставь меня». Рослый и крепкий, он выглядел старше своих семи лет и любил приставать к маленьким, но мне было уже девять, и я не собирался сдаваться. «Отстань от моего брата, а то я тебя вздую!» – крикнул я. «Это ты-то, дохляк?» – парировал он. В результате я расквасил ему нос, и он убежал жаловаться.
Перепачканное лицо Хогана среди мокрого песка представляло жалкое зрелище.
– Вылезай, урод! – презрительно бросил я.
– Не могу, – всхлипнул он, как всегда покорно признавая свою слабость.
Это его вечное смирение неизменно выводило меня из себя. Однако я вдруг заметил, с каким обожанием он смотрит на меня, старшего брата, который спас его. В его глазах я был ничуть не хуже суперменов из телевизора. Мне вдруг захотелось закопать его совсем, чтобы не видеть этого доверчивого счастливого взгляда, и я понял, что все последние годы только того и добивался – уничтожить его. К тому же я недавно смотрел ужастик про то, как людей хоронят заживо, и они бьются там, под землей, поедаемые червями, срывая ногти в безуспешных попытках сдвинуть крышку гроба. После того фильма я целую педелю мучился ночными кошмарами и просыпался в холодном поту. И теперь, стоя над закопанным в песок братом, я думал о том, в какую пытку превратил его жизнь. Джимми Шлитбирд был ангелом по сравнению со мной. Впрочем, чувство стыда быстро схлынуло, сменившись гордостью: ведь раньше мне никого не приходилось спасать, тем более брата. Как приятно, когда тобой восхищаются, полагаются на тебя, считают сильным и непобедимым! Так, наверное, чувствует себя Могучий Мышонок из мультика или Капитан Америка. Уважение и преклонение слабых, которые зависят от тебя и ждут твоей помощи, – вот что по-настоящему кружит голову, а не только хруст костей врагов под твоим кулаком.
– Ты выкопаешь меня, Джонни, правда? – робко спросил Хоган.
– Погоди, – сказал я. Мне хотелось в полной мере насладиться сознанием своего благородства, впитать последнюю каплю нахлынувшей эйфории. Лишь после того, как мое волшебное перерождение завершилось, я встал на колени и стал разгребать песок…
Что же такого я наговорил Хогану прошлым вечером? Зачем оставил номер телефона? Откуда взялось желе и какое такое алиби? За что он меня простил, если я не помню, в чем виноват? Может, и в самом деле что-то из детства? Только теперь я стал немного понимать, в какой хаос превращается жизнь вне уютного русла времени, текущего в одну сторону.
Одно ясно: я сказал Хогану, что люблю его. Не помню, чтобы когда-нибудь раньше такое говорил. В нашей семье это было не принято. Обычные поцелуи на Рождество, подарки, пирог на день рождения… тут все понятно, но слово «люблю» у нас не котировалось. Мне всегда становилось не по себе, когда его говорили моим друзьям их родители, это меня смущало, как эротические сцены в фильмах. О любви не говорят, ею занимаются наедине, вдали от посторонних, где-нибудь в темноте. Потом, в студенческие годы, я осознал, каким странным был этот негласный запрет, но подсознательно продолжал его неукоснительно соблюдать. Разумеется, я легко объяснялся в любви девушкам и считал, что хорошо разбираюсь в чувствах, но в отношении родственников в моем сознании неизменно сохранялся невидимый барьер, не дававший выражать чувства хоть сколько-нибудь явно. А невысказанное, вытесняемое, отрицаемое, как правило, приобретает болезненный характер, становится опасным. «У нас НЕТ слона в гостиной, и только попробуй кому-нибудь проговориться!» Как же я раньше не обращал на это внимания? Ни разу не сказать брату, что любишь его! Чудовищно! Неужели, чтобы осознать это, нужна машина времени?
Добравшись до Чикаго, я остановился в «Хилтоне». Сол все не появлялся, и с подозрительной дамой за стойкой мне пришлось объясняться самому. Да, номер заказывал мистер Лоуи. Я его сотрудник. Да, мне по-прежнему нужен номер на двоих, потому что мистер Лоуи скоро приедет. Если приедет, м-да… Каждый раз, когда я произносил фамилию Сола, в глазах дамы отчего-то мелькал страх. В результате я зарегистрировал номер на собственное имя, и только после этого она наконец неуверенно улыбнулась и вручила мне два ключа.
Проходя через холл отеля, я заметил у столиков, стоявших вдоль стен, странные скопления людей. Мужчины во фраках показывали карточные фокусы. Какая-то женщина орудовала куском веревки: разрезала ее пополам, а потом чудесным образом восстанавливала в единое целое. Парень в желтом свитере поигрывал монеткой в четверть доллара, ловко прокатывая ее между пальцами. Бородатый араб втыкал соломинки для коктейля в арбуз, похожий на ощетинившегося дикобраза. Каждый удачный трюк сопровождался аплодисментами и одобрительными возгласами. Что за чертовщина? – подумал я и прочитал надпись на доске объявлений: «14: 00 – Нац. Асс. Маг. – Главный зал, открытие». Бее ясно, съезд фокусников. Ниже строчкой значилось: «19: 30 – Межд. Конф. Из. Пат. – Большая гостиная, банкет» – а это что такое?
Ответ я услышал, когда распаковал вещи и содрал стерильную бумагу, запечатывавшую унитаз.
– Международная конференция изобретателей и держателей патентов, – раздался знакомый голос из-за двери. – Мои старые дружки.
Я выглянул. Сол стоял перед зеркалом и поправлял галстук.
– Все отшельники, все не от мира сего, – продолжал он. – Но веселиться умеют как никто.
– Боже мой, как меня достали эти твои исчезновения, – вздохнул я.
– Ты думаешь, мне самому легче? Зря я не взял с собой четки, они обычно помогают… – Пошарив в ящиках комода, старик испустил победный клич: – Ура! То, что надо! – и торжественно поднял над головой гидеоновскую библию в синем переплете. Покряхтев, он запихнул книгу в боковой карман пиджака, потом с трудом застегнул нижнюю пуговицу и, повернувшись ко мне, гордо выпятил живот. – Ну что, как я выгляжу?
– Как мини-Горбачев, – усмехнулся я, – у которого стоит.
Сол хихикал минут пять, взвизгивая и хлопая себя по ляжкам.
– Ты понравишься Ленни, – сказал он по пути к лифту. – Ленин – он тоже из наших.
25
Внизу, в холле, Сол потянул меня за рукав.
– Нам вон туда. Главное будет в баре.
За свою жизнь я повидал много отелей, но этот холл не был похож ни на что. Какой-то вокзал из времен Третьего Рейха, с колоссальными пропорциями, рассчитанными на то, чтобы подавить зрителя. Величественные колонны из серого мрамора уходили ввысь к белоснежному потолку. Над стойкой регистрации парил широченный мраморный барельеф, изображавший Большой пожар в Чикаго. Дюжие мужчины с выпирающей из одежды мускулатурой сжимали в крепких руках толстые, как удавы, пожарные шланги, направляя струи воды на языки пламени в распахнутых окнах. Хилтоновский вензель в виде латинского «Н» повторялся повсюду, на упругом малиновом ковре, на роскошных люстрах, на полах фраков подтянутых официантов в блестящих цилиндрах и даже на позолоченных ручках высоких дверей. Мы прошли вдоль длинного стола, сплошь покрытого разложенными по алфавиту белыми карточками-значками. Некоторые из них уже нашли своих владельцев, и в пустых промежутках виднелась красная скатерть.
– Боже правый! – воскликнул я, читая надписи па табличках. – «Жидкая бумага». «Фрисби». «Пэкмэн»… – Да это сборище настоящих гениев! «Торсионная подвеска». «Роторный двигатель». «Стираемые чернила». «Суперклей»… Вот бы со всеми с ними встретиться!
Склонившись к столу, Сол что-то старательно выводил на пустых табличках, которых тоже было немало.
– С ними полагается бесплатная выпивка, – пояснил он.
– Гляди, Сол! – Я сделал вид, что читаю: – «Вечный двигатель»!
– Пошли дальше! – Он выпрямился и нацепил значок мне на грудь. Я так и не успел прочитать, что там написано.
– Что это?
– Холодная пайка, – лукаво улыбнулся он.
– Ну спасибо… – Я прочитал его собственную табличку: – «Пауза»… А это еще что за хреновина? Что-то медицинское?
– Да ладно, пошли! – бросил он через плечо. – Надо найти Ленин.
По пути в гостиную я улыбнулся нервной даме-портье. Она сначала растерялась, потом улыбнулась в ответ, но как-то неуверенно, будто забыла, как это делается. Интересно, что с ней такое?
Ленни Толкин, тощий старичок в белом костюме, который был на два размера ему велик, явно знавал лучшие времена. Белки его глаз ярко выделялись на фоне темного калифорнийского загара. Голый веснушчатый череп кое-где покрывали островки трансплантированных волос. Ленни курил тонкие дешевые сигары, от него исходил какой-то затхлый запах. Пожав ему руку, я ощутил все косточки до единой. Голос его напоминал голос Сола, но был несколько выше и с более гнусавыми интонациями. Слушать такой голос с похмелья я бы не смог. На его табличке было написано «Щекочущий». Я прислушался к разговору.
– И тогда я перебрался в Сан-Франциско, – рассказывал Ленни. – Там уже была довольно развитая подпольная индустрия, но много халтуры. Опять же никакого серьезного финансирования и сети продаж.
– Фильмы? – поинтересовался я. Ленни равнодушно взглянул на меня.
– По большей части короткометражки. В классическом стиле.
– Что-нибудь известное? Опять тот же взгляд.
– М-м… сомневаюсь.
– А «Щекочущий»? – показал я на бирку с надписью. – Был же такой «ужастик» в пятидесятых, разве нет?
– Он что, шутит? – Ленни удивленно взглянул на Сола. Тот покачал головой и хлебнул апельсинового сока. Ленни снова уставился на меня. – Это мой собственный проект, мое изобретение! То, что вы имеете в виду, называлось «Трепещущий».
– Ах, ну да… – смутился я. – Извините. Ленни уже продолжал, отвернувшись к Солу:
– Мы попали прямо в десятку! Тогда все только начиналось, таланты стоили дешево, и фильмы тоже. Трудно поверить, сколько нового народу тогда появилось. Прямо-таки ниоткуда: из производственной документалистики, из учебного кино для школьников… И каждый готов был на что угодно за единственный шанс сделать фильм! – Он горько усмехнулся. – Теперь они все большие шишки, не дотянешься. На мои звонки не отвечают…
– Кто, например? – вставил я. Ленни недовольно поморщился.
– Да кто этот хиппи? – кивнул он на меня.
Волосы я носил не очень короткие, и очки у меня были в проволочной оправе, но с тех пор, как меня в последний раз называли «хиппи», прошло уже не знаю сколько лет.
– Познакомься, это Джон, – сказал Сол. – Он мой доктор.
– Неправда! – запротестовал я. Сол ухмыльнулся.
– Ладно. Это Джон. Он не мой доктор.
– Вот даже как? – просиял Ленни. – Это ж надо, личный врач! Ты всегда был на высоте, старина! А вот мне врачи говорят, что твердую пищу мой желудок уже не переносит… Ладно, какая разница, все равно когда-нибудь помирать придется. Давай-ка лучше выпьем! – Он сгреб наши бокалы и перенес в отдельную пластиковую кабинку возле окна, повторяя, что выпивка за его счет, хотя все и так было бесплатно. – Слушай, я тебе рассказывал про белок? Самый большой мой заказ – от Диснея! Тс-с! Они не хотели, чтобы кто-нибудь знал о моем участии.
– Почему? – удивился я.
Теперь на меня уставились оба. Я смущенно опустил глаза.
– Помнишь ту идиотскую серию про природу? – продолжал Ленни. – Ну, там, типа, дикие животные: кошки разные, медведи, шакалы… Прыгают, резвятся и все такое.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31