А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Да. Может быть, вам я кажусь невеждой, но уверяю вас, что я отлично понимаю все, что здесь происходит, и говорю вам правду, как перед Богом! Разрази меня гром, если я лгу!
– Возражаю!
Морган вскочил и, размахивая руками, сердито запрыгал вокруг стола.
– Ваша честь, я совершенно не могу согласиться с подобным отношением к свидетельнице! Прошу осудить поведение прокурора на основании…
– Я с радостью объясню причину моего скептицизма, – прервал его Питер.
– Просьба защиты отклоняется, – объявил судья. – Продолжайте, мистер Скаттергуд, но переходите к делу. Пока что, насколько я вижу, мы еще далеки от ясности.
Робинсон, более догадливый, чем его защитник, вскинул глаза на Питера и неожиданно улыбнулся, очевидно поняв стратегию Питера. А тот опять повернулся к свидетельнице:
– Не расскажете ли мне, с чего вы обычно начинаете день?
– Встаю и спускаюсь в кухню.
– Вы встаете первой?
– Да.
– А сыновья Робинсонов?
– По выходным они обычно спят часов до десяти.
– И что вы делаете, встав?
– Варю кофе и выхожу за газетой.
И тут внезапно во взгляде миссис Макгуэйн появилось напряженное внимание; не мигая и глядя куда-то мимо него, сквозь стены зала, мимо всех собравшихся в этом зале, она мысленно перебирала обычные свои утренние дела. Теперь она знала, чего добивается от нее прокурор.
– Газету приносят к кухонной двери? – спросил Питер.
– Да, – сказала она упавшим голосом.
– Потому что так предпочитаете вы и Робинсоны?
– Да.
– В кухне имеется большой стол, где можно завтракать, расстелив газету?
– Да.
– И газету приносят к кухонной двери, не к парадной?
– Да. Мальчик-почтальон огибает дом.
– А почему?
– Так проще.
– Чем же?
– Ну, потому что по утрам в кухне всегда нахожусь я.
– Так. Теперь следующее. Вы рассказали нам о замечательной системе сигнализации, установленной в доме Робинсонов. Я не слишком хорошо разбираюсь в этих системах, однако знаю общий принцип их работы – пульт или коробочка с цифровым набором, с помощью которых домовладелец, или в данном случае домоправительница, может включать или отключать сигнализацию. Например, отключать ее прежде, чем открыть окно. Похоже это на то, как действует ваша система?
– Да.
Прошлым летом Питер приценялся к подобной системе для установки в собственном доме, так как примерно за месяц до этого наркоманы что-то очень уж обнаглели и стали использовать слесарные ножовки и гидравлический инструмент для перепиливания металлических решеток на окнах. Он даже сравнивал между собой те или иные системы, но в конце концов они с Дженис предпочли отдохнуть на Карибах, надеясь в дальнейшем подкопить денег.
– Сигнализация в доме включена постоянно?
– Да. – Домоправительница, потупившись, разглядывала ноги Питера.
– Компания, устанавливающая эти системы, обычно использует электронику, и электронику весьма хитроумную. Относится ли это и к вашей системе?
– Да.
– Правильно ли будет предположить, что установленная система не менялась ни вами, ни кем-либо из домашних?
Она кивнула.
– Отметьте в ваших записях утвердительный ответ свидетельницы, – обратился Питер к Бените, судебному репортеру. – А будучи домоправительницей и ведающей всем хозяйством, вполне ли вы понимаете, что и компания, устанавливающая системы сигнализации, ведет записи всего, что она делает – когда и какая именно система устанавливается?
– Да.
– Робинсоны конечно же обратились бы к первоклассной компании, скрупулезно ведущей отчетность. Так?
– Да. Они всегда предпочитают лучшее.
– Правильно ли предположение, что, выходя каждое утро за газетой, вы отключаете систему?
– Да.
– Вы отключаете ее, вводя пароль или набирая код?
Свидетельница бросила взгляд на судью:
– Не думаю, что я должна отвечать на такие вопросы.
Судья подался вперед:
– Сообщать суду те или иные коды вы не должны, но попрошу вас ответить на все поставленные вопросы.
– Хорошо, – согласилась миссис Макгуэйн. – Да, надо ввести код.
– Для кухонной двери или всей системы вообще?
– Я могу сделать и то и другое.
– Набирая код, вы отключаете сигнализацию?
– Да.
– И где находится пульт управления?
– В кухне.
– Где именно?
– В одном из шкафов.
– В самой кухне?
– Да.
– И это единственный способ отключить сигнализацию?
– Да.
– Таким образом, если кто-нибудь открывает ключом дверь кухни, немедленно срабатывает сигнализация?
– Нет.
– Почему же нет?
– Потому что предусмотрена маленькая пауза, чтобы можно было успеть подойти к пульту и набрать код.
– И через сколько включится сигнализация? Минут пять?
– О нет, – возразила миссис Макгуэйн, – всего лишь тридцать секунд.
– Это относится также к каждой двери?
– Нет, только к кухонной.
– Тогда зачем же, ради всего святого, Уильям Робинсон, поставив машину возле кухонной двери, единственной двери, через которую, как это ему известно, он мог бы проникнуть в дом, не выключив сигнализацию, проходит пятьдесят футов, входит в дом через парадную дверь, пачкая мокрой обувью светлый ковер у входа, которым пользуются только в особых случаях, а затем беседует с вами? И почему все это происходит без того, чтобы сработала сигнализация?
Миссис Макгуэйн бросила тревожный взгляд на Робинсона, и Питер почувствовал угрызения совести за то, что вынужден был заставить ее сделать.
– О, возможно, я сказала что-то не то, – вырвалось у миссис Макгуэйн, – но я точно знаю, что Билли тогда вечером был дома.
Питер ждал, пока произнесенное благополучно растает в воздухе. В конце концов, возможно, что домоправительница и вправду убеждена в невиновности Билли Робинсона или же в той или иной степени лжет самой себе, будучи не в силах признать его виновность. Ведь Билли Робинсон был одним из ее детей, так ею и не рожденных. В довершение всей трагедии разбито и это материнское сердце. Питер помолчал с минуту, давая передышку суду и свидетельнице. Минута эта была ему приятна – не из низменного чувства самодовольства, но некоторое удовлетворение он испытывал. Он хорошо поработал, и она принесет свои плоды, потому что, как знал он из семилетнего опыта, во время этой паузы до присяжных начнет доходить виновность ответчика. Он молча пил воду из стоявшего возле графина стакана. Звякали батареи, гудела машинка для охлаждения воды. Трое полицейских, мужчины и женщины, следившие за ходом допроса, вернулись к своему обычному и излюбленному времяпрепровождению – поглаживанию циферблатов на часах, стряхиванию пушинок с манжет своих синих нейлоновых курток, жеванию резинки. Питер мысленно выстраивал аргументацию, приводя ее в соответствие с только что услышанным. Хорошо бы Дженис видела его сейчас здесь, за работой. А то он, кажется, полностью утратил ее уважение.
– «Что-то не то», как вы сейчас выразились, кажется, можно отнести ко всему вашему выступлению в целом, миссис Макгуэйн, и я хочу разложить все по полочкам, так, чтобы вам самой это сейчас стало окончательно ясно. Как я понял, спят сыновья Робинсонов в другой части дома, над кухней. Все они водят машины. Таким образом, определить по звуку машины, кто именно из них подъехал, вы не можете. Машины ставятся обычно возле кухонной, двери. Вы уверяли полицейских, что видели, как в тот вечер Билли вошел через парадную дверь. Но из ваших же показаний следует, что причины делать это у него не было. Зачем, скажите на милость, поставив машину, идти пешком пятьдесят футов по мокрой траве или гравию, вместо того, чтобы воспользоваться кухонной дверью, если она ведет прямо в твою спальню, и входить в дом через парадную дверь, чтобы там сработала сигнализация? Утверждаю, что версия эта совершенно безосновательная, по крайней мере, в моих глазах. Зачем бы стал Уильям Робинсон входить, намеренно включая сигнализацию, особенно зная, что вы уже в постели? Верно? Понимаете цель моих рассуждений? Вы сказали, что вечер был самым обычным, то есть таймер сигнализации на кухонной двери был установлен таким образом, что можно было входить и выходить, не запуская сигнализацию. Согласно вашему же описанию, машину поставили возле кухни. И правильно. Остается либо идти к парадной двери, где сработает сигнализация, либо поступить как всегда – воспользоваться кухонной дверью, так, чтобы сигнал не прозвучал. Логика подсказывает, что третьего не дано, и это следует из ваших же показаний, представленных суду утром. И тем не менее ваша версия с логикой не согласуется. Я же утверждаю, что на самом деле все происходило иначе – он вернулся вечером через некоторое время после того, как вы уже заснули, вошел через кухонную дверь и привычно, за положенные тридцать секунд, набрал код отмены сигнала. Такова, миссис Макгуэйн, единственно возможная последовательность событий. И поскольку это так, вы не можете ручаться за точное время возвращения Уильяма Робинсона в тот вечер, в указанное ли время он вернулся или же на час-два позже. Согласны?
– Я… – Она замолчала.
– Я вас спрашиваю, согласитесь ли вы с тем, что я только что изложил, или же предпочтете вместо этого объяснить противоречивость утренних показаний?
– Ну… Билли… – Новая пауза, и она опять начала плакать, на этот раз прерывисто, некрасиво, горько.
– Наша цель – истина, – продолжал Питер. – Ведь речь идет о зверском убийстве молодой девушки и в этом зале вершится закон. Так что я вновь спрашиваю вас, миссис Макгуэйн, спрашиваю перед достопочтенными леди и джентльменами, собравшимися в зале, оторвавшимися от своих личных дел ради того, чтобы уделить время этому серьезнейшему делу. Как вы можете объяснить противоречия в ваших показаниях?
Говорить она была не в силах и лишь опустила заплаканные, в черных потеках глаза. Ложь ее не вызывала презрения у присутствующих, потому что все они понимали, что единственным стремлением ее было защитить мальчика, которого она растила. Она с тревогой глядела на присяжных, а те в ответ смотрели на нее. В пыльном и усталом вечернем сумраке этого зала сидела женщина, по показаниям которой будет осужден человек, которого она любила как сына. Горе женщины было неподдельным, но думать об этом Питер не мог. Единственной его заботой было уничтожение ее как свидетельницы.
– Можете объяснить ваши показания? – резко спросил он.
Миссис Макгуэйн покачала головой.
– Нет объяснений? Должен ли суд опустить все вышесказанное, не принимая этого во внимание?
Она молчала.
– Значит, ваше свидетельство – выдумка с начала и до конца?
Ответа не последовало.
– Больше вопросов не имею, Ваша честь.
Он собирался быстро улизнуть из Ратуши и тихо-мирно пообедать, но перед ним внезапно возникла короткая коренастая фигура и румяное лицо Хоскинса: начальник отдела убийств стоял возле двери лифта на третьем этаже. Питер молча кивнул своему шефу, человеку, благожелательность которого нельзя было назвать безусловной, любителю галстуков-бабочек и в прошлом, как поговаривали, перспективному пианисту. В лифтах Ратуши не принято было открыто обсуждать серьезные вещи, и ехавшие в этих тесных коробках копы, детективы, юристы, свидетели и родственники неизменно устремляли взгляд в пол, на потолок или на свои ботинки. Хоскинс не представлял тут исключения – скользнув глазами по своему животу, он удовлетворенно рассматривал начищенные башмаки. Хоскинс, как было известно Питеру, гордился тем, что в курсе всех дел, находившихся в его ведении, что было, конечно, невозможно, так что ему оставалось лишь изображать полную информированность, что достигалось неукоснительными требованиями к подчиненным представлять ему докладные о ходе работы на любой ее стадии и по первому его зову. И все же на каждой планерке всегда подтверждалось, что безжалостный и неуемный Хоскинс – блестящий стратег. Подвергнуть это сомнению значило оказаться в калоше.
Еще не затихли пересуды вокруг одного случая из ранней практики Хоскинса в качестве прокурора. В деле об изнасиловании обвиняемый, пытаясь свидетельствовать в свою пользу и желая обелить свое имя, стал ссылаться на свою семью – набожных католиков. Хоскинс пристыдил его и издевками своими заставил не только признать свою вину, но и кинуться к расположенному на высоте четвертого этажа открытому окну, выходившему во внутренний двор Ратуши. Обвиняемый прыгнул из окна головой вниз и встретил свою смерть. Думая о Хоскинсе, Питер всегда помнил эту историю.
Лифт встал на первом этаже, и двое мужчин, выйдя, остановились возле дверей.
– Как Робинсон? – спросил Хоскинс, вглядываясь в лицо Питера и ища в нем следы неуверенности.
– Утром все было довольно…
– Только не давай этой домоправительнице морочить всем голову! – Хоскинс брезгливо сморщился. – Возьми ее за жабры, ясно?
– Я так и делаю, – хмуро отозвался Питер. Хоскинса он побаивался, но не настолько, чтобы не уметь это скрыть.
– Вот и хорошо. Значит, все идет по плану. Устал? – Хоскинс ткнул в Питера жестким пальцем, словно тот был клавишей рояля. – Где жар и пыл?
– Горит в груди, – парировал Питер. – Гудит, как в паровозной топке.
– Хорошо. – Хоскинс ласково кивнул. – Вот и не давай ему погаснуть.
Выйдя через восточную арку Ратуши, Питер прошел мимо полированных черных седанов, принадлежавших мэру и другим высокопоставленным чиновникам. Он все еще чувствовал упершийся в него палец Хоскинса. У таких людей, как Хоскинс, постоянные жар и пыл поддерживаются той властью, которую они приобретают, и хотя Питера некогда и восхищал напор Хоскинса, постепенно он стал бояться силы этого напора, непоколебимой безупречности маэстро, которая могла толкать его к стрельбе из пушек по воробьям и злоупотреблению властью. Ведь власть дается лишь тому, кто ее жаждет, а чтобы сохранить ее, иной раз приходится пресекать малейшие попытки отнять эту власть. Что же касается Хоскинса, он производил впечатление человека, с трудом сдерживавшего в себе такие порывы, и Питер не раз мог убедиться, что не забота об общем благе разжигает пламя в душе у Хоскинса, а лишь стремление множить собственное влияние, собственные привилегии. Однако с годами Хоскинс научился лучше маскировать эту свою пламенную страсть, скрывая ее за мимолетной и покровительственной ласковостью по отношению к молодым прокурорам, любезностью к репортерам и умеренностью общественных аппетитов. Но в то же время он старался делать так, чтобы каждое рукопожатие или знакомство толкали его вперед, Карьера политика Хоскинсу не светила, для этого он был чересчур груб, но в качестве административного работника он еще мог достичь многого. Будучи десятью годами старше Питера, он дорос и уже перерос золотой период, когда вступают в гонку за выборные должности, так что его чуть ли не силком заставили купить себе фрак, выучиться хохотать и щериться на престижных званых вечерах, шутить и выпивать в компаниях других шутников, изображать любовь к жене – маленькой, хрупкой и довольно-таки безвкусной женщине с вечной застывшей на губах застенчивой улыбкой, женщине, совершенно задавленной личностью мужа. Хоскинс, как считал Питер, был из тех людей, что воображают, будто в основе карьеры всегда лежит лесть. Он превратился в удавку для карьерных устремлений его сослуживцев. Тем, кто восхищался им, если Хоскинс был в этом уверен, приходилось постоянно доказывать свое согласие на оскорбительное его первенство. Прочим же оставалось делать свое дело, не высовываясь и лишь стараясь не выступать в роли пешки в постоянных стычках начальства с адвокатурой, министерством юстиции, местными политическими структурами, мэром, прессой, могущественными организациями и негритянской общиной.
А на другом полюсе был Берджер, скептик, не боявшийся постоянных угроз Хоскинса, работавший в холодноватой аналитической манере, старавшийся делать свое дело профессионально, но в то же время понимавший всю ограниченность данной ему власти и вполне осознававший относительность, временность и подчас иллюзорность всякой власти. Ту долю альтруизма, которая, возможно, и была ему присуща, Берджер мастерски скрывал за вежливо-непроницаемой отстраненностью от всяческих людских потуг. Существенную роль тут играла и прокурорская деятельность Берджера, укрепившая в нем подозрительность по отношению ко всем, в том числе и к себе самому.
Питер съел сандвич в кафетерии, расположенном в самой убогой части Маркет-стрит, – никаких деловых встреч за обедом у него не намечалось, а престижных обеденных мест он избегал, не желая сталкиваться там с хорошенькими служащими, чей вид напомнил бы ему, как долго – уже несколько недель – он не занимался сексом. Он даже подумал было шмыгнуть в какой-нибудь из порновидеосалонов, ютившихся в обветшалых кирпичных строениях за рынком, что возле вокзала Рединг, проскользнуть незаметно вслед за другими извращенцами, так своеобразно проводящими свой обеденный перерыв, а может быть, даже мастурбировать немножко в одной из предназначенных для этой цели кабинок, наблюдая, как парень и девушка на экране занимаются французской любовью.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46