А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Существовала процедура проб на наркотики, которой подвергались все сотрудники в плановом порядке. Тем, кто от проб отказывался, грозило увольнение. Берджер хмуро глядел на Питера, ожидая, что тот скажет.
– Я чертовски обязан тебе, Бердж, и я просто…
– Не надо высокопарных слов, Питер. И читать нравоучения мне не надо. Прибереги все это для присяжных. На них это производит большое впечатление.
– Отлично. – Питер сердито покачал головой.
– А если лгун и лицемер, то значит, я лгун и лицемер. Уж каков есть, ясно?
– Отлично! – негодующе рявкнул Питер.
В комнате наступила тишина, насыщенная взаимной ненавистью. Где-то за стенкой трезвонил телефон.
– Ну так расскажи мне об этом наркодельце, – прервал наконец молчание Питер.
Берджер вернулся к жизни не сразу.
– Ладно. Ну так вот, катит этот парень в своей навороченной тачке: затененные стекла, противотуманные фары, над дверцей – инициалы, все, что полагается. И парень этот – молодец молодцом: спускает стекло, получает товар, потом сажает в машину свою подружку и оттягивается по полной, так? У него все просчитано до последнего доллара. Зарабатывает неплохо, но тратит очень и очень с оглядкой. – Воодушевляясь, Берджер тряхнул головой: его уже понесло. – И вынь да положь ему самое лучшее, на меньшее он не согласен, черт его подери! И заруливает он в тот район, а там уж и жучки, и перекупщики, и связные с рациями, пейджерами и еще бог знает с чем. Окрестные жители говорят, что каких только машин там нет: с номерами и нью-йоркскими, и штата Джерси, и даже Коннектикута и Вирджинии. И парни там крутятся постоянно – ну, ты знаешь таких: золотая цепь на шее ценой тысяч в восемь, в ухе серьга наподобие долларового знака. Наш парень подъезжает, те машут ему, зазывают, он покупает, что ему надо. А под сиденьем у него сорокапятимиллиметровая пушка. И выясняется, что у продавца не хватает сдачи с пятидесяти баксов. Пойти разменивать купюру он не может: работы невпроворот, не отлучишься, так что либо забирай товар, недополучив примерно доллара три, либо проваливай. Знаешь, ребята эти привыкли ворочать сотенными купюрами, а не иметь при себе всяких там говенных пятерок и десяток – это даже такой своеобразный понт. А наш парень лезет в бутылку, выхватывает свою пушку и стреляет. А у него там дум-дум эти чертовы.
– Разрывные пули, – упавшим голосом уточнил Питер.
– Ну да. Он и стреляет, не задумываясь. По мне, подстрели он этого наркожучка, это еще полбеды: возможно, так тому и надо. Но дело-то обернулось совсем по-другому. Стреляет он с маху, пушка заряжена под завязку, левая рука у него все еще на руле. Наркоделец пускается наутек. Парень наш промахивается, и пуля летит в окно в сорока метрах оттуда. В сорока метрах! А там, за окном, молодая двадцативосьмилетняя мамаша троих детей разогревает детское питание. Ее малыш болен. У нее на руках мать-инвалид с высоким давлением. Вот такой расклад. Ребенок с нею рядом. Пуля не повреждает ничего – ни дерева, ни подоконника. Влетает в открытое окно первого этажа и – бух! – прямо молодой мамаше в шею. И головы практически как не бывало! И это на глазах у старшего ребенка. Мать умирает мгновенно. Детей временно помещают в приют, бабку – в больницу. Словом, полный комплект дерьма.
– До судебного разбирательства дело не дойдет?
Берджер кивнул:
– Я предложил семь и вторую степень. Он, наверное, на это пойдет. Вот такого рода дерьмо во мне прямо-таки фашиста будит! Ведь тюрьма, Питер, штука дорогостоящая. Кому охота выкладывать ежегодно тридцать тысяч из денег налогоплательщиков на содержание всей этой мрази! Почему бы не покончить с ними всеми разом? Не сбросить с утеса вниз, к чертовой матери, так, чтобы мозги из них вышибло? Только количество несчастных случаев от этого бы уменьшилось, вот и все. Можешь называть меня как угодно – фашистом, расистским выкормышем – согласен, зато воздух чище бы стал.
Оба они знали, что Берджер и сам не верит в сказанное. А может, он и верил: эдакий яростный пыл человека, желающего искупить собственную вину. Но в целом положение представлялось Питеру достаточно серьезным, и нападками на наркодельцов Берджеру тут было не отделаться – ведь именно такие, как он, помогали наркодельцам держаться на плаву, давая им работу. И именно бескомпромиссная борьба с наркотиками, ведшаяся в национальном масштабе, взвинтила до небес цены на них, подогревая жадность торговцев.
– Ну, что, полегчало? – Питер не скрывал своего негодования.
– Нет, как и тебе, черт тебя дери!
– Так что там Стайн? – осведомился Питер. Берджер перевел дух – гроза пронеслась.
– Ему известно, что мы с тобой друзья. Вот он и подлез ко мне с предложением исключительно неофициальным – он предлагает тебе вскоре встретиться с ним и Каротерсом. Я спросил когда, и он сказал, что чем скорее, тем лучше – он беспокоится о безопасности клиента. Только с тобой одним, ну и в моем присутствии, если тебе нужна поддержка. Говорит, что знает тебя как парня порядочного, что ты защиту не подставляешь. Я, правда, возразил, сказал, что тебя просто на этом не ловили.
– Ха, – недовольно фыркнул Питер.
– Ну, это я хотел попугать его маленько. Еще он сказал, что не хочет втягивать в это дело Хоскинса. Я сказал, что он с ума сошел. Не могу я гарантировать подобные вещи. Мы такого не делаем, не получится, даже если б и хотели. Все должно быть в открытую, карты на стол и все такое, и так далее, и так далее. А он мне, что ему это, дескать, известно, но он апеллирует к моей интуиции. Далась ему моя интуиция! Ладно. Ну, я сказал ему, что если речь идет о какой-то информации, которую, на его взгляд, Питеру следует знать, и он что-то за это попросит, то, по-моему, вреда в этом нет. Он сказал, что знает, когда Хоскинс обедает в «Юнион Лиг», а он в ней раз в неделю обедает вот уже лет десять. Я сказал: отлично, вот и привозите своего клиента в полдень минут на сорок пять. Он сказал, а почему бы вам, ребята, вместо этого не подскочить к нему в тюрьму? А я ему – нет, это невозможно.
– На это у нас времени нет.
– Разумеется.
– Вроде бы выглядит достаточно безобидно. Должно и остаться таковым.
– Ну да. Привезут его на сорок пять минут, а потом доставят обратно. Я пообещал ему, что ты ему позвонишь. Думаю, что он мог бы встретиться с нами в конференц-зале на восьмом этаже. Чтобы не маячить на седьмом. Понимаешь, время обеденное, люди разошлись. Зададим ему парочку вопросов насчет вооруженного ограбления. Хоскинс, конечно, пронюхает рано или поздно, но, по-моему, тебе стоит рискнуть.
– А слушания были?
– Нет, присяжные не собрались. Судья Кравец что-то мышей не ловит.
Берджер не побоялся выступить в качестве посредника. Он вообще любит риск. Отсюда и наркотики.
– Мне ему прямо сейчас позвонить? – спросил Питер.
Глаза Берджера поблескивали, дышал он часто и неглубоко. Такой вид он принимал, когда ему особенно хорошо думалось.
– Нет. Еще не время. Выжди. Пусть помучится. Пусть сам тебе позвонит.
– Ты ведь видишь, в этом деле есть что-то странное, – понизив голос, сказал Питер. Упоминать про миссис Бэнкс он не станет. Его доверие Берджеру, кажется, было теперь не безусловным. – Видишь, да?
– Конечно.
– Не пойму я его никак.
– Поймешь. – Берджер кинул пристальный взгляд на Питера. – Не хочешь сказать мне, что ты там писал, когда я вошел к тебе?
– Пустяки, – сказал Питер.
– Не доверяешь больше?
– Как юристу – доверяю.
После обеда Питер вызвал к себе Маструда, чтобы подписать кое-какие бумаги. Секретарша знаком пригласила его пройти.
– Что слышно от Дженис?
Маструд откинулся в кресле, и пальцы его легко забарабанили по его животу.
– Адвокат вашей жены представил документы на судебное разбирательство. Сегодня утром он также проинформировал меня об условиях развода, выдвинутых Дженис. Ваша жена, Питер, на мой взгляд, очень благородная женщина.
– В каком смысле?
– Она очень нетребовательна.
– Она была требовательной как черт, когда мы жили с ней вместе.
– Ну а теперь – нет.
Это было необычно, и Питер забеспокоился. Маструд кивнул, показывая, что понимает психологическую подоплеку позиции Дженис.
– Она максимально облегчает нам все дело. Хочет, чтобы все прошло как можно глаже и, по словам ее адвоката, готова идти на большие уступки.
– Если мы разводимся, черт возьми, я хотел бы, чтобы она была обеспечена…
– Ну а она не хочет дать вам откупиться от вашей вины.
– Мерзкая позиция, и вы это отлично понимаете, – резко бросил Питер.
– Множество мужчин решили бы, что вы ведете себя как дурак. Но ваше желание обеспечить ее, конечно, естественно.
– Не беря у меня ничего, она тем самым говорит…
Он замялся, не желая формулировать свою мысль, но за него это сделал Маструд.
– Говорит, что не хочет сохранять ничего из вашего брака.
Что ж, не ему винить за это Дженис. Если б это она затащила его к себе в спальню, где вдруг оказался бы Джон Эппл с поднятым… и сигаретой в зубах – так сказать, синоним явления Кассандры, – он бы еще не так возненавидел Дженис, он бы себя не помнил от ненависти, каждое упоминание, каждая мысль о жене подпитывали бы тогда эту ненависть. Но Маструд не прав насчет благородства. Не было ничего благородного в отказе Дженис. Наоборот, это было подленькое поведение, месть вдогонку.
– А не могла она раздобыть деньги как-нибудь иначе? – осведомился Маструд.
– Нет, не думаю. Родных у нее нет. Существует отец где-то в Айдахо, живет в трейлере, что ли. – Еще один бедолага наряду с прочими, в числе которых и Питер. – Никто о нем не слышал уже лет десять, если не больше.
– Друзья, подруги?
– Эти могут оказать временную помощь, но так, чтобы надолго – нет.
– Нуждающиеся обычно отказываются от финансовой помощи лишь в том случае, если им помогает кто-то другой. Это я по опыту знаю. – Маструд пожал плечами. – О принципах и добродетели вспоминают, лишь когда это могут себе позволить.
– Меня ее поведение не удивляет.
– Что доказывает вашу неспособность понять его. – Маструд подмигнул Питеру. – Может быть, она занялась частной практикой, как по-вашему?
Питер бросил взгляд на окно, надеясь на озарение, на проницательность, которую, как считается, человеку свойственно приобретать с годами. Нет, ни малейшего проблеска.
– Тогда ей пришлось бы расстаться с работой в приюте, а я сомневаюсь, чтобы она пожертвовала этой работой, которая дает ей ощущение сопричастности. А потом, она занимается там сейчас новым проектом. Да и чтобы завести частную практику, нужен первоначальный капитал.
– Может быть, работа стала приносить ей доход побольше? – предположил Маструд.
Нет, финансовые возможности приюта были ему знакомы: годами слушал он рассказы об их денежных делах и давал Дженис юридические советы.
– Да они почти на мели, существуют неизвестно на что, так, какие-то крохи – гранты, государственные дотации, редкие пожертвования.
– Достаточно ли она экономна, чтобы отвергать вашу помощь?
Его ответ был положительным, хотя представлять ее считающей каждый пенни ему было грустно. Это увлечение независимостью скоро пройдет.
– Дженис с шестнадцати лет сама себя содержала, – негромко ответил он. – Она умеет экономить.
– Ну, согласиться с вашими доводами мне трудно. Тридцатилетняя работающая женщина имеет большие потребности, нежели подросток, – уперся Маструд, – так что повторяю опять: не может ли для нее существовать иной источник дохода?
– Ей-богу, не могу себе представить подобный источник. – Хотя у этой сволочи, у этого чудовища Джона Эппла и могут водиться денежки.
– Что мне ответить ее адвокату?
– Скажите ему, что предложение моего участия остается в силе, но что я предпочел бы сесть с ней один на один и обсудить это в приватном порядке.
– Она желает общаться только через адвоката.
– В таком случае сообщите ему, что если она передумает, то я к ее услугам и буду рад ей помочь.
Но Маструд вновь покачал головой:
– Нет. Я лишь сообщу, что вы понимаете и принимаете ее условия. Видите ли, передумай она, чего вы, несомненно, желаете, и так как вы уже выразили свою готовность предоставить ей содержание, она может вновь отвергнуть его. Иными словами, если вы выразите желание ей помочь, она не пойдет на это из чувства противоречия, думая, что таким образом подыгрывает вам, пляшет под вашу дудку, что любой ее спонтанный шаг заранее предугадан вами. – Маструд поднял брови, ожидая, пока до Питера дойдет его логика. – Говоря иначе, еще раз не разрушайте ее веры, пускай иллюзорной, что она действует по своей воле и независимо от вас. Это позволит ей в некоторой степени сохранить чувство собственного достоинства, а к тому же и вам может помочь достигнуть желаемого.
– У вас, кажется, уже на все имеются ответы, – заметил Питер.
– Да, кое-какие ответы у меня действительно имеются. Ведь за это вы мне и платите, не так ли?
– Буду знать. – Питер холодно улыбнулся. – Почему-то только я все еще пребываю в сомнениях.
Маструд постучал костяшками пальцев друг об друга, как бы сводя обилие возможных слов к нескольким, самым необходимым.
– Если я и скажу вам почему, это все равно не поможет.
Маленькие пузырьки желудочного сока начали лопаться и жечь где-то в районе диафрагмы, и Питер почувствовал себя глубоко несчастным. Вот так же он сам глядел недавно на Берджера.
– И все-таки скажите.
– Невозможно усвоить нечто, не испытанное на собственном опыте, что относится и к данным словам.
Так вот к чему все свелось. И за это ему придется выложить те немногие деньги, что у него еще остались?
– Вот в чем суть трагедии, – хмуро заключил он.
– Именно! – с готовностью подхватил Маструд, радуясь некоторой перемене в теме разговора и возможности отойти от обсуждения неприглядных деталей еще одного, очередного, скучного бракоразводного дела. – Отсюда и следствие: невозможно поверить чему бы то ни было, пока самолично не откроешь в себе того, что препятствовало этому раньше.
– Например?
– Бросьте, Питер. Не скромничайте. – Маструд задумчиво покачал своей давно не мытой головой. – Ведь вы сами ежедневно сталкиваетесь с таким же печальным обстоятельством.
И это было правдой. Ратуша представляла собой шесть этажей залов и кабинетов, где каждый из ответчиков оспаривал непреложность строго установленных законом норм ответственности в попытках изменить свою судьбу, утверждая, что нет, это невозможно, это не он, он не мог прирезать свою подружку, ограбить склад или универсальный магазин, что неуплата налогов, в которой он обвиняется, – это ошибка, или же, в соответствии с несколько иной тактикой ведения спора, признавая, что да, это он избил и изувечил пятерых стариков, но его, дескать, извиняют обстоятельства, заявляя, что если ему вменят в вину не распространение кокаина, а лишь хранение его у себя в доме, он укажет пальцем на настоящего распространителя. Или же утверждая, что в случае снятия с него обвинения в краже топлива, выделенного для школьных котельных, и перепродаже его на сторону, домовладельцам в бедных кварталах, он выступит свидетелем против того, кто подделывал отчетность и клал в карман взятки; ведь и «согласованное признание вины» – эта движущая пружина всего судебного механизма – есть не что иное, как отказ смириться с участью, которую преступник сам же себе и уготовил.
– Знаете, ведь дело-то как обстоит… – Питер усмехнулся, заметив на лице Маструда нетерпеливое ожидание того, что он скажет. – Я верю в то, что жизнь наша – штука отличная и что большинство людей также отличные люди. Я действительно сохраняю в себе эту веру. Но, как это ни неприятно, надо быть реалистом. Возьмите любой среднестатистический случай. Вы предупреждаете парня, что если он не перестанет бить свою подружку по субботам, она в конце концов разозлится и побежит в полицию. Можете сколько угодно взывать к его разуму, говоря, что ему угрожает взятие под стражу за оскорбление личности при отягчающих обстоятельствах. Я сколько раз сам наблюдал подобное. Люди хотят думать, что судьба человека определяется его умственными способностями, его профессией, воспитанием. Вам известно также, что на нее влияют установленные обществом нормы. А я вот не верю этому. Я хочу сказать, что не говорю тому парню ничего из того, что не было бы ему известно заранее, но человеку можно говорить и говорить без конца о том, как дурно он поступает, а он – и так бывает сплошь и рядом – не будет вам верить или же, наоборот, верить будет, но не будет ничего менять в своей жизни. – Его вдруг осенило. – Вот, например, возьмем вас.
– Меня? – Маструд удивленно нахмурился.
– Вы разжирели. Кровь, должно быть, струится по вашим жилам с великим трудом, медленно, по одной молекуле в секунду. Вы это знаете и знаете, что надо сделать, чтобы это изменить. Так что да, я с вами согласен, согласен больше, чем вы думаете. Могу даже сидеть здесь и обсуждать это все, как будто сказанное меня не касается, однако оно касается и меня.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46