А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Она сидела в кресле. Ее ноги, обутые в маленькие бархатные тапочки, стояли на скамеечке. Я помню, что в комнате было тепло, а на дворе шел снег. Очень высоко на стене висела лампа, а вокруг нее была предохранительная решетка, такая же, как в моей детской. И еще я обратила внимание на окно, потому что здесь было только одно окно – без занавесок, но с железной решеткой. Я подошла к маме и села у ее ног. Она ничего не сказала, но ей понравилось, что я была рядом, потому что она стала гладить мои волосы, ерошить их, дергать. И вдруг опять начала смеяться тем странным смехом, который я уже слышала.Вошла мадам Лабисс, увидела меня и велела мне тотчас уйти. Потом она рассказала об этом Нуну, меня побранили и сказали, чтобы я никогда больше не поднималась по этой лестнице. Поэтому я видела маму только, когда она бывала в гостиной.Папа продолжал звать Онорину, я сидела рядом, предаваясь воспоминаниям. Внезапно он воскликнул: «Я должен идти, Опарина. Я должен идти. Нет, я не могу остаться!» Затем он принялся молиться: «О, Господи, я слабый и грешный человек. Эта женщина искушает меня, и из-за нее я стал грешником. И вот пришло возмездие. Ты подвергаешь меня испытаниям, о, Господи. А я, твой несчастный слуга, предал Тебя... семежды семьдесят раз предал Тебя». Я сказала: «Папа, все в порядке. Это не Опарина. Это я, Франсуаза, твоя дочь. И ты не грешник. Ты всегда был хорошим человеком». «А? Что такое?» – недоуменно спросил он. И я продолжала разговаривать с ним, пытаясь успокоить...В эту ночь я многое узнала о своем отце. Он стремился к непорочной жизни, хотел стать монахом, но какая-то чувственная жилка в нем воевала с его благочестием. И он страдал от постоянной пытки... ибо знал о своей чувственности и пытался подавить ее. Затем он встретил мою маму и страстно захотел ее. Отбросил мысль о монастыре и женился. Но, далее женившись, пытался подавлять в себе желание, а когда потерпел в этом неудачу, стал презирать себя. Я представляла себе, как он ходит взад и вперед, заставляя себя сдерживаться и не касаться ее. Он считал физическую любовь грешной, но не мог устоять перед соблазном. Я мысленно видела, как запирался в своей аскетической комнате, лежал на соломенном тюфяке и истязал себя.Он, очевидно, ожидал возмездия, так как был человеком, верящим в возмездие. Каждый маленький проступок, допущенный мною или слугами, должен был быть наказан. «Отмщение мне, сказал Господь», – любил повторять он. Бедный папа! Каким же он, должно быть, был несчастным! Бедная мама! Что за замужество у нее было? Потом я поняла, что он сделал со мной и моим замужеством, и заплакала. Затем сказала себе: «У меня еще есть время. Я собираюсь родить ребенка. Поэтому, вероятно, еще не все потеряно». Как бы мне хотелось помочь папе. Но как?Утром пришла Нуну открыть жалюзи и с беспокойством посмотрела на меня. Она сказала, что я плохо выгляжу. Что же тут было удивительного, если я всю ночь провела без сна, думая о папе и о том, что он сделал с моей жизнью...Когда я приехала в Каррефур, Морис сказал мне, что меня ждет папа. Он не сводил глаз с двери и каждый раз, как кто-нибудь входил, называл мое имя. Все вздохнули с облегчением, когда я появилась и села у его постели. Глаза папы были закрыты, и даже когда через некоторое время он их открыл, то не обратил на меня никакого внимания. Он все время шептал: «Отмщение Господа...» и был очень возбужден. Я нагнулась над ним и тихо сказала: «Папа, нечего бояться. Вы делали то, что считали правильным. Тру дно сделать большее». «Я грешник, – ответил он. – Меня ввели в грех. Это не ее вина. Она была прекрасна... любила плотские наслаждения и соблазнила меня разделить с ней эти радости. Даже после того, как все понял, я не мог устоять перед ней. Это грех, дитя мое. Самый величайший грех из всех».Я сказала: «Папа, вы расстраиваете себя. Лежите спокойно». «Это Франсуаза? – спросил он. – Моя дочь?» Я ответила, что да. Он снова спросил: «А ребенок?» – «Ваша маленькая внучка, Женевьева». Его лицо исказилось, и я испугалась. Он начал опять шептать: «Я видел знаки. Грехи отцов... О, мой Бог, грехи отцов наших...» Я чувствовала, что должна успокоить его, и сказала: «Папа, мне кажется, я понимаю. Вы любили свою жену, но это не было грехом. Любить – так естественно для мужчины и женщины, как и иметь детей. Таким образом продолжается жизнь». Он продолжал что-то лихорадочно шептать, и я подумала, не позвать ли Мориса?Иногда прорывались связные предложения: «Я знал – это была истерия... В тот раз мы застали ее играющей с огнем... Она разводила костер в спальне, клала поленья... Мы потом часто находили палки и поленья, сложенные как для костра в буфете или под кроватью... А потом пришли врачи». «Папа, – ужаснулась я, – вы имеете в виду, что моя мама была сумасшедшей?» Он ничего не ответил и продолжал, как будто я ничего не сказала: «Я мог бы отослать ее, должен был бы отослать. Но я не мог без нее и по-прежнему ходил к ней, хотя теперь уже знал все. А когда наступило время, появился и плод ее сумасшествия. Это мой грех, и мне будет возмездие, я знаю это, я жду его».Я так испугалась, что даже забыла, что он больной человек. Теперь я знала, почему мою мать держали в комнате с зарешеченными окнами. Почему у нас была такая странная семья. Моя мать была сумасшедшей. Поэтому отец не хотел, чтобы я выходила замуж. «Франсуаза, – бормотал он. – Франсуаза, дочь моя... Я следил за ней. Она была хорошим ребенком, спокойным, застенчивым, скромным, совсем не таким, как ее мать. Нет, моя дочь избежала... Но написано «в третьем и четвертом поколении...» Она досталась де ла Талям... Это был грех моей гордыни. Я не смог сказать графу, когда он просил мою дочь для своего сына: «Ее мать сумасшедшая». Поэтому согласился отдать ее и затем наказал себя за свою гордыню и свое вожделение, ибо я виновен в этих двух самых смертельных грехах. Но я не предотвратил свадьбы, и моя дочь отбыла в замок».Я пыталась успокоить его. «Все хорошо, папа. Нечего бояться. С прошлым покончено. Теперь все хорошо». «В третьем и четвертом поколении... – шептал он. – Грехи отцов наших... я увидел это в ребенке. Она такая неистовая и похожа на бабушку. Я узнаю эти знаки. Она будет такой же, как ее бабушка, не способной устоять перед удовольствиями плоти, и злые семена будут всходить через многие поколения». – «Ты не можешь иметь в виду Женевьеву, мою малышку». Он шептал: «Семя уже в ней, в Женевьеве... Я видел это. Оно будет расти и расти, пока не уничтожит ее. Я должен предупредить свою дочь. Она избежала, но ее дети не избегут!» Теперь мне на многое открылись глаза. Теперь я поняла, почему он пришел в такой ужас, когда я сказала, что у меня будет второй ребенок. Я сидела у его постели, оцепенев от горя...Мне даже не с кем поговорить. Когда я вернулась из Каррефура, я пошла в сад и долго сидела там одна в глубоком раздумье. Женевьева! Моя дочь! На память приходили эпизоды из ее жизни. Как будто я смотрела пьесу из целой серии сцен, весьма значительных по содержанию и ведущих к кульминации. Я вспомнила вспышки яростного гнева, ее манеру безудержно смеяться... Теперь для меня ее смех как бы перекликался с отголосками прошлого. Моя мать... моя дочь. Они даже похожи друг на друга. Чем больше я старалась вызвать в памяти лицо матери, тем отчетливее видела Женевьеву. Я знала, что теперь мне надо наблюдать за своей дочерью так же, как отец наблюдал за мной. Каждый ее неординарный поступок, на который я раньше смотрела как на детскую шалость, приобретал теперь иное значение. Злое семя прошло через меня и проросло в следующем поколении. Мой отец, который хотел быть монахом, оказался не в состоянии подавить страсть к своей жене, хотя знал, что она сумасшедшая. В результате родилась я, которая, в свою очередь, тоже родила ребенка. Ужас моего положения заставлял меня дрожать от страха не только за мою бедную Женевьеву. Ведь был еще и неродившийся ребенок...Вчера я не поехала в Каррефур, сославшись на зубную боль. Нуну суетилась вокруг меня. Она дала мне несколько капель лауданума, и это помогло мне уснуть. Проснувшись, я почувствовала себя отдохнувшей, но беспокойство вскоре вновь овладело мной. Ребенок, которого я так ждала... Каков он будет? А что станет с моей бедной Женевьевой? Она пришла ко мне этим утром, как всегда делала. Я слышала голоса за дверью. «Твоя мама не совсем здорова. У нее болит зуб, и ей надо отдохнуть». – «Но я всегда захожу утром», – ответила моя дочь. «Не сегодня, дорогая. Пусть мама отдыхает». Но Женевьеву обуял гнев. Она затопала ногами, а когда Нуну попыталась ее удержать, укусила бедную няню за руку. Я дрожала, лежа в своей постели. Папа прав: эти дикие вспышки – нечто большее, чем просто детские капризы. Нуну не может их пресечь, и я тоже. Я крикнула, чтобы Женевьева вошла, и она появилась – на глазах блестят слезы, губы сердито сжаты. Она бросилась ко мне, обняла меня слишком неистово и страстно. «Нуну не хотела меня пускать. Но я ей не позволила. Я убью ее!» – говорила она бурно, сбивчиво, зло. Она не имеет этого в виду, твердила я себе. Такова ее манера выражаться. Вот именно, манера! Точно, как Опарина. Мой отец заметил в ней эти тайные знаки болезни...Папа звал меня, поэтому я отправилась в Каррефур. «Он все время ждал, когда вы придете, – сказали мне. – Он все время смотрит на дверь. И зовет вашу мать. Он, вероятно, думает, что вы – это ваша мать». Я села у его постели, и папа смотрел на меня дикими, остекленевшими глазами и произносил мое имя, а временами – имя моей матери. Он шептал о грехе и отмщении, но говорил отрывисто, так, что ничего нельзя было разобрать.Я испугалась, что он умирает. Я видела, что он довел себя до крайнего возбуждения, и наклонилась над ним, чтобы услышать его слова. «Ребенок? – шептал он. – Будет еще ребенок?» Мне показалось, что он думает о том, что я ему сообщила, как вдруг сообразила, что он вернулся в далекое прошлое. «Ребенок... У Опарины будет ребенок? Как это возможно? О, вот оно – отмщение Господне! Я же знал и, хотя знал, все равно приходил к ней. Вот теперь это возмездие Господа в третьем и четвертом поколении... и семена... семена зла... будут жить всегда». «Папа, – сказала я, – все это было очень давно, Опарина умерла, а я здорова. Со мной все в порядке». Его непонимающий взгляд остановился на моем лице: «Мне сообщили, что у нее будет ребенок. Я хорошо помню этот день. «Вы скоро станете отцом», – сказали они, улыбаясь, ибо не знали о том ужасе, который родился в моем сердце. Оно пришло, отмщение пришло! Мой грех не умрет со мной. Он будет жить в третьем и четвертом поколении. Я пришел к ней той ночью и стоял над ней. Она спала. В руках я держал подушку. Я мог бы накрыть ее подушкой, это был бы конец, конец и ей, и ребенку. Но она была так прекрасна... ее черные волосы, детская округлость ее лица. И я, трус, упал на нее, обнимая и зная, что никогда не смогу убить ее». «Вы расстраиваете себя, папа, – сказала я. – Это все позади. Нельзя изменить то, что сделано. Я здесь, и я здорова, уверяю вас». Он не слушал меня, а я думала о Женевьеве и ребенке, который еще не родился...Прошлую ночь я не могла спать. Я продолжала думать о горе папы. Из моей головы никак не выходила Женевьева. Я думала о ее неистовстве, которое так пугало Нуну, и знала почему. Нуну растила мою мать и терзалась теми же страхами, что и мой отец. Я видела, что Нуну наблюдает за моей дочерью.Когда я задремала, мне приснился страшный сон. Я видела женщину в комнате с зарешеченным окном. Это была моя мать, но у нее было лицо Женевьевы, а в руках она держала моего ребенка, который еще не родился. Я стояла над ней с подушкой в руке и собиралась убить ее. Я заставила ее лечь... и тут проснулась с криком: «Нет! Нет!» Я вся дрожала. После этого я не могла успокоиться, опасаясь новых кошмаров, поэтому приняла немного лауданума Нуну и забылась долгим сном...Утром, когда я проснулась, голова была совсем ясной. Если родится мальчик, подумала я, он продолжит род де ла Талей. И я стала размышлять о тех злых семенах сумасшествия, которые проникают в замок как привидения, которые будут передаваться из поколения в поколение. И принесу их туда я. Женевьева? У нее есть Нуну, которая позаботится о ней. Нуну будет наблюдать за ней, проследит, чтобы она никогда не вышла замуж. Возможно, даже убедит ее пойти в монастырь, как папа хотел заставить меня. Но ребенок, если это будет мальчик... Папе не хватило мужества. Если бы папа убил мою маму, я никогда бы не родилась. Я бы никогда не знала боли, ничего... Что, если...Прошлой ночью случилась странная вещь. Я проснулась от ночного кошмара и вспомнила тот мирный сон, который дарит мне настой из маленького зеленого пузырька с шершавыми стенками. Шершавыми, объяснила мне Нуну, для того, что если ты возьмешь его в темноте, то узнаешь, что это пузырек с опием. Яд! Но он дает такой сладкий сон, такое облегчение! Как легко было бы принять дозу в два-три раза большую, чем та, которую мне обычно давала Нуну от зубной боли. И тогда больше не будет никаких страхов, никаких волнений. Ребенок ничего не почувствует. Он будет избавлен от появления на свет, и никто не станет пристально следить за ним: не прорастут ли в нем злые семена. Я взяла пузырек и представила себя в старости, лежащей на смертном одре и упрекающей себя за все те несчастья, которые принесла своим детям. Мне стало страшно, я приняла несколько капель и заснула, и наутро сказала себе: «Это не выход»...Сейчас ночь, и страхи опять со мной. Я не могу спать. Продолжаю думать о папа и своей маме, жившей в комнате с зарешеченным окном. И о ребенке, которого ношу под сердцем. «Нуну, пожалуйста, позаботься о Женевьеве. Я оставляю ее на твое попечение», – мысленно обратилась я к старой преданной няне. Теперь все зависит от того, есть ли у меня мужество, которого так не хватало папа. Я верю, что, если бы он сделал это, всем нам было бы гораздо лучше. Моя маленькая Женевьева никогда бы не родилась... Нуну избавилась бы от своих страхов, и я тоже никогда бы не родилась. Все-таки мой отец был прав. Вот этот пузырек. Зеленый, с шершавыми стенками. Я положу эту книжечку вместе с теми другими в буфет, и Нуну их найдет. Она любит читать про то, как я была маленькой, и утверждает, что мои записи возвращает ее в те годы. Она объяснит им, почему... Интересно, смогу ли я, и хотела бы знать, имею ли я право... Теперь я постараюсь уснуть, но, если не смогу... Утром я напишу о том, как чувствует себя человек ночью. Днем это выглядит совсем иначе. Папе не хватило мужества... Достаточно ли его у меня? Хотелось бы знать...»На этом записи обрывались. Но я знала, что случилось. У нее хватило того, что она называла мужеством, и оно помогло ей и ее неродившемуся сыну умереть той ночью.У меня перед глазами стояли картины, вызванные записками Франсуазы. Дом с его мрачными тайнами, комнату с зарешеченным окном, огороженный очаг, лампу высоко на стене, необузданную и страстную женщину, аскетического мужа, который все еще не может отказаться от нее, его борьбу со своими чувствами, его уступки страстям и результат, который его фанатичному разуму кажется отмщением. Рождение Франсуазы, внимательно и неотступно следящие глаза, уединенное воспитание, затем свадьба с графом. Я видела теперь, почему этот брак был обречен с самого начала. Невинная и неискушенная девушка, воспитанная относиться к замужеству с ужасом, разочарование обоих супругов: она находит зрелого мужа, он – фригидную жену.Все в замке видели, что брак был неудачен. И, когда графиня умерла от выпитой ею большой дозы лауданума, все спрашивали себя, а не приложил ли к этой смерти свою руку ее муж?Как чудовищно и несправедливо! А виновата в этом Нуну. Она прочитала все эти книжечки, которые теперь прочла и я, и давно знала то, что мне удалось обнаружить только теперь. И все же позволила подозревать графа и убийстве жены. Почему Нуну не показала эту книжечку?Но теперь все должны узнать правду.Я посмотрела на часы, приколотые к блузке. Граф должен был быть в саду. Он, наверное, удивлен, что я до сих пор не присоединилась к нему, как делала это всегда, когда он выходил на прогулку. Мы обычно сидели, глядя на пруд, и говорили о нашей свадьбе, которая должна была состояться, как только он окончательно поправится. Я спустилась в сад, где он уже с нетерпением ждал меня. Лотэр сразу понял: что-то случилось.– Даллас, – произнес он с ноткой нежности, которая всегда так меня умиляла, но сейчас вызвала во мне непонятное чувство. Ведь он, совершенно невинный человек, был так несправедливо оклеветан молвой!– Я знаю теперь правду о смерти Франсуазы! – выпалила я. – И все должны знать. Она сама убила себя! – Я увидела, как потрясли Лотэра мои слова, и торжествующе продолжала: – Она вела дневник, маленькие книжечки, как их называла. Они хранились у Нуну. Нуну знала правду, но молчала, позволяя обвинить вас. Это чудовищно!– Даллас, моя дорогая, вы слишком возбуждены.– Возбуждена?! Я открыла тайну и могу теперь доказать, что вы не убивали Франсуазу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37