А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Храпел изрядно, платком голову накрывши, и камердинер обязательную старку ему принес, на пальцы ступая, дабы грозного барина не разбудить. Чарку на столик поставил и тихо из комнаты удалился. А барин все спал и спал, слуги уж судачить стали. Тем временем пан Базилий из охотничьего домика воротился, где себе оружие для охоты на кабанов готовил, и, о долгом сне барина прознавши, в кабинет пошел. Время, мол, кузена пробудить. Двери отворил, страшным голосом вскричал и в кабинет вбежал, а следом за ним и лакей Петр.
И предстал им вид ужасный: пан Фулярский лежит на полу, головою на камнях, что перед камином выложены, и жизнь его уже покинула. Матеуш своими глазами то видел, как доехал, ибо боялись пана Фулярского с места сдвинуть, покамест доктор не прибудет, однако водой болезного поливали и в уста ему старку влить исхитрились. Медвежья шкура, что перед креслами с давних пор постелена, на тот час сбитая в ком у камина валялась, и Матеуш предположение сделал: должно быть, пан Фулярский, нездоровье почуявши, с кресел встал, об эту шкуру поскользнулся и головой о каминные камни ударился. Затылком аккурат на камень угодил, и доктор того же мнения.
Со смертью мужа Зеня свободу обрела и Господа благодарит в душе, наружно скорбь должную проявляя. Мне одной в скрытости духа призналась – за столь благодетельную перемену в ее жизни молитвы Всевышнему возносит, а могла и на преступление пойти, потому как сил не стало долее супруга ненавистного ласки выносить. Молвила мне втайне и того более: о лишении жизни пана Фулярского помышляла, ножом горло извергу перерезать или же камнем тяжелым голову разнести вдребезги: в последнее время муж ровно с цепи сорвался, Зеня, почитай, беспрерывно мылась да терла тело, кое ей самой немило стало. Многократно мужа допьяна напоить пыталась, да и сама напивалась, чтобы ничего не чувствовать. Столь страшные признания услышав, с ужасом глядела я на подругу, ведь по наружности и не подумаешь, сколь тяжкие муки она претерпевает. Пригожести у Зени нисколько не убавилось, хотя заботы о наружности не проявляет и волосы постоянно в беспорядке по плечам рассыпаны.
А вот еще о чем непременно следует запись сделать…
И Юстина узнала о ряде совсем уже детективных подробностей, которые Матильда, перебивая сама себя, торопилась запечатлеть на страницах дневника. Оказывается, покойный Фулярский недавно оформил у нотариуса новое завещание. По нему все состояние переходило к его супруге, в то время как в соответствии с прежним завещанием немало оставалось каким-то дальним родственникам. То обстоятельство, что склонил его к перемене завещания Базилий Пукельник, заставило было Юстину сделать кое-какие предположения, но, как оказалось, она поспешила с выводами.
Детективная фамильная история развивалась в хорошем темпе. Сначала выяснилось, что пана Базиля в момент кончины Фулярского все-таки не было в дальней лесной сторожке, где он якобы готовился к охоте, хотя лошадь его там и видели. «Конь на привязи стоял, а самого барина не было», – утверждал лесник, оказавшийся у сторожки как раз в то время, когда, предположительно, при столь странных обстоятельствах скончался пан Фулярский.
Потом Зенин батрак, с трудом упросив горничную Матильды, чтобы допустила его к барыне, лично признался последней в своем наблюдении. Сбежав от работы в коровнике, он по барскому двору шлялся и из любопытства прокрался под окно кабинета. Сквозь кружевные занавеси парень заглянул внутрь и, по его словам, видел «двух человек в комнате, как один другого словно из кресел поднимал, на пол его клал, и тот словно неживой был». А потом, схватив подушку, неизвестный мужчина, вместо того чтобы «неживому» подложить под голову, что-то с ней делал, пригнувшись к полу, – занавески мешали разглядеть, что именно, – а потом швырнул обратно в кресло. Тут батрака окликнули, и он, опасаясь наказания за безделье, отскочил от окна и помчался к себе в коровник, но, обернувшись, успел заметить, как мужчина какой-то вылезает из кабинетного окна. Мужчину батрак не опознал. А сенсационное признание Матильде сделал не сразу, а лишь после того, как по деревне поползли слухи о кончине барина при подозрительных обстоятельствах. Наверняка, выслушав показания батрака, Матильда вздохнула с облегчением, ведь не могла не заподозрить свою подружку Зеню, хотя та со своим конюшим у нее же в гостях находилась, когда пришло известие о скоропостижной кончине пана Фулярского. И подговорить кого-нибудь убить постылого мужа – рассуждала автор дневника – тоже не могла, одно у нее доверенное лицо – конюший, так он был в это время вместе с хозяйкой у Вежховских.
События следуют одно за другим. Торжественные похороны пана Фулярского, на которых Зеня «на гроб не кидалась, горючими слезами вдовьими не заливалась, но под черной траурной вуалью как надлежит, благопристойно выглядела», а после поминок опять верхом в сопровождении конюшего приехала к подруге. Не только у Матильды, но и у Юстины уже возникли весьма серьезные подозрения насчет этого конюшего, слишком уж часто сопровождает он свою хозяйку в ее прогулках верхом. Ну, так и есть.
…Эдмунд его зовут. Поначалу ужас меня обуял, но, умом пораскинув, одумалась я, может, оно и к лучшему? Фамилия Ростоцкий, шляхетского роду, хотя и мелкопоместного, а мало ли достойных дворян не по своей вине разорились? А дивиться не след, молодой да пригожий, ровно мой Матеуш, где там пану Фулярскому. И теперь наставляю Зеню, остереглась бы показывать склонность свою к конюшему, а особливо бы ребеночек не приключился, да Зеня заверяет – не дошли они еще с Эдмундом до таких интимностей.
В этом месте драматическое повествование прабабки прерывалось длиннющим, в полстраницы, предложением, по всей вероятности содержащим в себе развязку сенсационных событий. Юстина с пылом бросилась его расшифровывать, потратила уйму времени и впала в бешенство, выяснив, что совершенно нечитаемый текст заключал описание каких-то сногсшибательных подвязок, глубоко потрясших прабабку. Цвет, ленточки и эластичность новомодного изобретения выбили из головы легкомысленной основательницы рода все прочие события.
Прежде чем опять приняться за сизифов труд, бедная Юстина должна была как следует передохнуть и успокоиться. Пообщалась с Фелей, выпила холодной воды, выглянула в окно. Убедилась, что ее дочурка спокойно играет в песочнице, в данный момент пытаясь свое жестяное ведерко насадить на голову соседскому мальчику. Успокоившись, Юстина вновь взялась за чтение. К счастью, прабабке удалось придерживаться темы, лишь немного отвлеклась на описание неудобных подушек, на которых пришлось спать в доме Зени. Писала она уже после возвращения домой.
Муж Матильды Матеуш сразу заподозрил убийство, не поверив в естественную смерть соседа, у которого в недоброжелателях, учитывая характер последнего, недостатка не было. И решил лично осмотреть место преступления.
Я так подгадала, чтобы Зени дома не оказалось, и довольно времени мы с Матеушем одни в их салоне пробыли. Матеуш немедля в кабинет прошел, лично кресла пана Фулярского опробовал, в них посидевши, а также шкуру медвежью ногами сбить в ком попытался. После чего головой покрутил и заметил, мол, вовсе не просто это, никак нельзя на такой поскользнуться. И была это чистая правда, ибо и я, сколь ни старалась, скомкать шкуру не сумела. Матеуш же, камин со всех сторон оглядев, причиндалы каминные в руки брал и, на колена опустившись, плиты каминные внимательно оглядел.
Короче, Матеуш на свой страх и риск провел самостоятельное расследование: осмотрел место преступления, со двора заглянул в окно кабинета и убедился, что сквозь занавеску батрак действительно мог видеть момент убийства, потом порасспросил прислугу, которая подтвердила: «Ясновельможный пан опосля обеда почивать изволил, а ясновельможная пани с конюшим верхами уехали, панич же Пукельник еще раньше, взявши ружье, в охотничий домик отправился». Все слуги, воспользовавшись отсутствием господ, собрались в кухне и устроили себе на свободе пиршество. «Известно ведь, кот из дому – мыши в пляс, а тут и пани Липовичовой не было, к сродственникам поехала. Кухарка в тот день на вечер новое блюдо замыслила, шарики какие-то чудные из мяса разного, и все пробовать рвались, а кухарка с охотою теми шариками всех потчевала, больно ей интересно было, которое мясо наилучшее. Прислуга меж тем косточки господам перемывала, а больше прочих панне Зажецкой, что намедни с Парижа воротилась, и скандал там какой-то с французиком учинился».
Потерев слезившиеся глаза, Юстина оторвалась от вкривь и вкось разъехавшихся, чуть различимых строк. Легкомысленная прабабка, ничего не скажешь. Впрочем, может, Павлика заинтересует старинный рецепт? А тут еще какая-то панна Зажецкая невесть откуда взялась. И без того голова идет кругом от бесконечных родных и знакомых, сколько же их еще всплывет? Как бы то ни было, за шумом и гамом прислуга могла ничего не услышать. А главное, из дворовых никто не отлучался, сидели все кучей, так что алиби у них железное. «До тех пор сидели, покуда панич Базилий не воротился, сразу его услыхали, ибо с великим стуком ворота отворял и людей громко звал, чтобы коня привязали».
Убедившись, что пан Фулярский убит, а не умер по неосторожности, поскользнувшись на медвежьей шкуре, Матеуш принялся настаивать на немедленном вызове полиции, однако бабы воспротивились. «Зеня Матеуша со слезами просила все свои сумления при себе оставить, не желает она, Боже упаси, полицию в дом пускать, скандал ведь получится на всю губернию, от сплетен да пересудов житья не будет, и я с нею во всем согласная».
…Всю обратную дорогу с Матеушем в карете ссорилась, Кларчу на козлы отправивши.
Злость меня разобрала на мужа, не внимал Матеуш голосу рассудка, за благо почитая непременно убивца на виселицу спровадить. Решил по всему уезду шум великий учинить, полицию на злодея напустить, а для того с рассветом к полицмейстеру отправится и все свои изыскания представит. На то я в гневе вопросила: никак пан Фулярский ему братом или сватом приходится, иначе на кой ляд себе тягости причинять? На то Матеуш: ни сват, ни брат, а справедливости ради. На то я: хороша справедливость – жандармы в доме. И чем бедная Зеня провинилась, пошто ей такой стыд на всю округу, ведь подозрение и на нее пасть может. Матеуш на то, голос возвысив: каким это манером на Зеню подозрение падет, коли она аккурат в ту пору в нашем доме пребывала? На то я ему незамедлительно: не токмо мне, но и тебе доведется на Библии клясться, что фактически у нас Зеня была, тем самым и против себя подозрения возбудишь. Матеуш, ошалевши малость, в полный голос вскричал: «Какие такие подозрения?!» Тут я с улыбкою отвечаю: «Лжесвидетельства перед полицией своей полюбовнице выставляешь». Самую малость не задохнувшись, прохрипел Матеуш, мол, спятила, видать, баба, его в Зенины полюбовники приписавши. Неведомо, говорю, кто из нас более спятивши. А то не знает, с какой легкостью люди сплетни распускают, из мухи слона делают. Из справедливости своей еще и жену родную по жандармам затаскает, тиран, изверг, мучитель, небось прислуга видала – Зеня у постели моей почитай все время просидела.
Пером не описать, сколько я сил на мужа упертого положила. Фыркал, кипятился, «не по справедливости это " твердил, однако же по-моему вышло. Дабы Матеушу справедливость облегчить, припомнила, что злодей никакой корысти из своего преступления не получил, из дома ничего не украл, понапрасну, выходит, живую душу загубил, разве мстил за что, ну так Господь его покарает. Уж напоследок Матеуш грозился, коли опять какое злодейство обнаружится, непременно по справедливости все учинит и уж тогда спуску не даст. На это я была согласная.

* * *
Разумеется, эту потрясающую историю прочесть одним духом Юстина не могла, хотя ее и очень увлекла, так сказать, многосерийная детективная повесть середины XIX века. К сожалению, приходилось все время отрываться по всяким уважительным причинам современности. Первой из них явилось жестяное ведерко. Идальке удалось-таки непонятным образом вбить его на голову соседского мальчика, при этом ведерко погнулось, и снять его не было возможности. Мать мальчика устроила Юстине громкий скандал, требуя немедленной помощи, сам пострадавший ревел трубным голосом, так что по крайней мере ясно было – не задохнулся, но оставлять несчастного с этим сомнительным украшением на голове тоже нельзя. Взрослые сбились с ног, и только уже ближе к ночи с ведерком удалось расправиться. Профессионала-жестянщика запыхавшийся Болеслав разыскал аж на вокзале Варшава-Западная, ближе не оказалось.
Следующие три недели отняла Амелька. Она вдруг принялась толпами водить в квартиру молодых и красивых девушек, которых фотографировала в своей комнате, превратив ее в фотоателье. «Художественное фото» – так назывались портреты, от которых, как утверждала Амелька, зависела и ее собственная карьера, и карьера ее моделей. От этого нашествия для Юстины во всем доме не нашлось спокойного уголка, чтобы почитать дневник; мало того, что девицы оказались на редкость непоседливыми, их еще надо было целыми днями кормить-поить, не держать же впроголодь этих симпатяг, а на каждый портрет у Амельки уходила прорва времени.
После Амельки на сцену выступила Марина, старшая дочь Юстины, девочка в принципе смирная, уравновешенная. Никогда раньше она не доставляла матери хлопот, а тут вдруг Юстину вызвали в школу, ибо ее старшая доченька в кровь расцарапала лицо однокласснице. Выяснилось, что та обозвала Маринку «наполеоновской любовницей». Классная руководительница в подробностях описала предысторию случившегося, явно осуждая Маринку. Видите ли, она хвасталась своим происхождением по прямой линии от французского императора! Это, естественно, вызвало раздражение одноклассниц, воспитанных на уважении к своим рабоче-крестьянским предкам, лучше всего – неграмотным, чернорабочим, безлошадным и безземельным. Контраст между неграмотным батраком и знаменитым императором был столь велик, что современная молодежь такого не выдержала и позволила себе неуместные инсинуации, в результате чего не выдержала Маринка.
– Что за дурацкие вымыслы с Наполеоном? – в изумлении спросила дочку вернувшаяся из школы Юстина.
– Почему же дурацкие? – хлюпая носом, возразила Маринка. – Ведь бабуля сама говорила.
– Какая бабуля?
– Бабушка Дорота.
В это трудно было поверить. Юстина хорошо знала свою благоразумную мать, никогда она не была склонна ни к фантазированию, ни к вракам. И склеротичкой пока тоже не была.
Видя сомнения матери, Маринка добавила:
– И дедушка Людвик тоже.
– А что они говорили? Напомни мне, пожалуйста, что-то я позабыла, – попросила Юстина.
– А тебя, мамочка, при этом не было, – высморкавшись, оживилась Маринка. – Очень давно говорили, я еще маленькая была. Что на том портрете их бабушка, которую император Наполеон полюбил больше жизни, когда у нас в Польше оказался, в войну это было, и женился на ней, может не взаправду, но детей у них было множество, и все эти дети – как раз наши родственники.
Ну конечно, у ребенка все в голове перепуталось. Основательницей их рода была прабабушка Матильда, но на портрете изображена вовсе не она, а ее прабабка.
– Да ведь Наполеон вовсе не нашу прабабку полюбил! – вырвалось у Юстины. И хотя тотчас же прикусила язык, дочка подхватила:
– А чью же?! Расскажи, мамуля!
– Совсем другую прабабушку, которая еще раньше жила. И не женился на ней, потому что… потому что времени у него не было, война ведь шла. И никто не знает, были ли у них дети, так что вовсе неизвестно, от них ли мы происходим. Но все это было так давно, что уже не в счет.
Дочка долго молчала.
– Так ведь было же! – упрямо повторила она, подумав.
– Я же тебе объясняю – точно никто сказать не может. А раз не точно, так и говорить нечего. Вот я сейчас читаю дневник нашей прабабушки, так там об этом ни единого слова. А ведь она наверняка знала, чья она внучка, особенно если была внучкой императора. В те времена это имело значение, а сейчас об этом лучше не упоминать.
– А почему? Теперь это не имеет значения?
– Теперь от этого могут быть одни неприятности.
– А почему?
Юстина поняла – чтобы ответить на такой вопрос, придется подняться от простой материнской заботливости до высот дипломатии и даже политики.
– Потому, – рискнула она, – что очень много людей не любит императоров. А также королей и царей. Очень много народу жило в нищете, а все эти правители – в богатстве и даже роскоши. Люди, которые теперь, после войны, пришли к власти, не хотят вспоминать о прежних несправедливых временах. Теперь наверху оказались те, что раньше были бедными, и просто бестактно напоминать им об их прежней бедности.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39