А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Поэтому, господа, можете полностью мною располагать.
Нахмурившись, Вельяминов метнул в сторону Петра выразительный взгляд. Поручик без труда расшифровал мысленную тираду старшего товарища: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Это называется – никаких расписок, никаких отчетов. Финансовый туз спохватился, что вручил большие деньги неведомо кому, и немедленно прислал ревизора. Теперь побегаем на коротком поводке!»
– Да, удружил господин Гучков, кто бы мог подумать, – со значением протянул старик. – Ну, ничего не попишешь… Как говорится, жить в соседах – быть в беседах.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
– Полагаю, ваше увольнение призвано сыграть роль дымовой завесы, – сделал вывод Шувалов. – На глазах у окружающих вы расстались с хозяином в контрах, следовательно, он к вам не имеет никакого отношения. Если, не дай бог, мы попадемся, то окажемся единственными виновниками скандала. Не так ли, Юрий Константинович?
– Преклоняюсь перед вашей проницательностью, – ответил Малютин, пряча усмешку. – Согласитесь, прием избитый, но по-прежнему действенный.
– Скажите, молодой человек, – вмешался Иван Леонтьевич, – вы, случаем, не из тех ли Малютиных, что владеют Раменской мануфактурой?
– И да, и нет. Я бастард, – промолвил Юрий на этот раз с некоторым вызовом. – Вы спросите, почему тогда ношу отцовскую фамилию?.. Благодаря матери, которая продала последнее и за взятку выправила мне соответствующую метрику. Надеялась, что однажды папаша все-таки признает меня законным отпрыском.
– Часом, не по линии Николая Павловича происходите? – спросил Вельяминов. – Больно вы на него похожи.
– Вы знали моего деда? – удивился гость.
– Я, видите ли, давно в Москве живу, – уклонился от прямого ответа старый сыщик. – Дедушка ваш все больше по заграницам разъезжал, но вести о нем доходили регулярно. Помнится, в конце семидесятых он прославился тем, что за год издержал без малого миллион четыреста тысяч рублей. По тем временам фантастическая сумма. Если мне не изменяет память, родственники хлопотали перед генерал-губернатором об установлении опеки по причине расточительного образа жизни. Правда, при ближайшем рассмотрении вопроса сами оказались не без греха.
– Вот-вот, швырять деньги на удовольствия они все умели, – обронил Малютин и замкнулся в себе.
В комнате повисло молчание. Вельяминов извлек папиросу из портсигара, протянул его потомку фабрикантов. Тот, поблагодарив кивком, взял себе одну, и они закурили. Петр, не желая сидеть без дела, принялся заново просматривать набросок плана предстоящей операции. Появление доверенного сотрудника Гучкова спутало поручику все карты. Безотлагательно следовало определить, на какое место в уже намеченной расстановке сил может претендовать этот совсем не известный ему человек.
– Отдаю должное вашей деликатности, господа, – произнес, наконец, Юрий. – Другие давно бы истерзали меня вопросами о моем происхождении. Конечно, в силу того, что мы должны вместе заняться довольно щекотливым делом, вы имеете право знать обо мне все.
– Хорошо, что вам не надо объяснять эту простую истину, – с облегчением сказал Шувалов. – Но нас в первую очередь интересуют не ваши семейные тайны, а степень пригодности к оперативной работе. Если, конечно, вы понимаете, о чем идет речь. К примеру, приходилось ли вам скрытно вести наружное наблюдение за объектом в городских условиях? Или заниматься вербовкой негласных сотрудников? На мгновение на лице Малютина появилось выражение растерянности, но ему удалось немедленно взять себя в руки. Он еще больше выпрямился и ответил с достоинством:
– Не скрою, мне не доводилось заниматься упомянутыми вещами. Однако думаю, это не является непреодолимым препятствием к моему участию в деле. Предлагаю поступить следующим образом: я расскажу о себе, а вы решите, каким образом можно использовать мой опыт.
– Да, это разумное предложение, – согласился Шувалов, обменявшись взглядами с Иваном Леонтьевичем. – Итак, мы вас слушаем.
Отправив в пепельницу недокуренную папиросу, Юрий начал рассказывать:
– Трюк с фамилией удался лишь отчасти. На семейном совете родственники отца решили не доводить дело до публичного скандала. В качестве отступного мать обеспечили более-менее приличным приданым и выдали замуж за мелкого чиновника. Со мной же поступили иным образом: сначала отдали на воспитание в чужую семью, а когда пришло время, определили в кадетский корпус. Не знаю, чем это было вызвано. Вероятно, подумали, если есть прославленный генерал-фельдмаршал Милютин, почему бы не быть Малютину. А может, понадеялись, что сгину на военной службе. Как бы там ни было, осенью четырнадцатого года меня в числе прочих досрочно выпустили из Александровского училища и отправили на Северо-Западный фронт.
– Так мы с вами вроде однокашников? – удивился Петр. – Только я из офицеров военного времени. Всего несколько месяцев провел в стенах этого прославленного училища.
Малютин ответил рассеянной улыбкой и продолжил:
– Как видите, ростом я не особо вышел, поэтому, будучи юнкером, попал в третью роту. Прозвище у нас было «блохи». Своим рослым товарищам мы стремились утереть носы в гимнастическом зале, выделывая на снарядах самые рискованные штуки, какие только могли прийти в голову бесшабашным юношам. Кроме того, я много сил отдавал фехтованию. Но особые способности открылись у меня к стрельбе. В обращении с револьвером и винтовкой я достиг такого совершенства, что на равных соревновался с преподавателем огневой подготовки. Высокие баллы по всем остальным предметам давали мне возможность оказаться в числе счастливчиков, кто сам определял место будущей службы. Я рассчитывал на вакансию в Гвардейской Стрелковой бригаде, а если повезет – в Стрелковом полку Императорской фамилии, где служили самые меткие стрелки армии. Вместо этого попал в Выборгский полк двадцать второй дивизии. Смешно, но до войны он носил имя самого германского императора Вильгельма Второго.
Рассказчик и слушатели улыбнулись. Действительно, до 1 августа (по европейскому летосчислению) 1914 года несколько полков вооруженных сил России носили имена членов германской и австрийской императорских фамилий. Кроме того, кайзер Вильгельм был шефом лейб-гвардии Петроградского полка, а над гвардейцами Кексгольмского шефствовал австрийский монарх. Так что на полковых праздниках русские офицеры должны были поднимать тосты и кричать «ура» в честь будущих врагов. Впрочем, царь Николай II также выступал в роли высочайшего покровителя нескольких воинских частей армии «кузена Вилли», а также войск Франца-Иосифа. Когда разразилась война, он первым делом приказал удалить из своего гардероба и сжечь вражеские мундиры.
– Не буду подробно останавливаться на своей фронтовой одиссее, – снова заговорил Юрий. – Просто я хочу сказать, что воевал все четыре года, не считая небольших перерывов на пребывание в лазаретах. За это время пришлось научиться таким вещам, в сравнении с которыми ваша оперативная работа может показаться детской игрой в казаки-разбойники. Думаю, не каждому сыщику довелось бродить в окружении и пробраться незамеченным через многочисленные вражеские патрули. Или уговорить взбунтовавшихся солдат не просто остаться на позициях, а пойти в наступление. Я уже молчу о выработанном умении реагировать на врага раньше, чем он успевает напасть.
Внешне Малютин сохранял спокойствие, но Петр чувствовал, что внутри у бывшего фронтовика все кипит. Чтобы немного разрядить обстановку, поручик предложил:
– А не сделать ли нам, господа, небольшой перерыв? Лично я давно томим жаждой, а у хозяина дома, как мне известно, на леднике хранится запас калинкинского пива. Позвольте мне отлучиться на минуту за этим прекрасным напитком. Или, может быть, Юрий Константинович предпочтет что-нибудь покрепче?
– Вы зря всполошились, Петр Андреевич, – криво усмехнувшись, ответил Малютин. – Первое, чему я научился по возвращении к мирной жизни, это держать в узде свои эмоции. Поверьте на слово – истерик не будет, хотя вы правильно углядели, что воспоминания о пережитом вызывают во мне определенное волнение. Впрочем, пить действительно хочется, и я с удовольствием осушил бы бутылочку-другую пивка. Если, конечно, мы не разорим хозяина.
После того, как на столе выстроились шесть высоких бутылок темно-зеленого стекла и каждый из мужчин с наслаждением утолил первую жажду, Юрий продолжил рассказ:
– В боевых условиях я еще больше развил свои навыки обращения с оружием, научился одинаково хорошо стрелять с обеих рук. После первых же боев выяснилось, что ходить в атаку с обнаженной саблей крайне неудобно. Офицеры поопытнее оставляли в блиндаже холодное оружие, а в бой шли, держа в одной руке револьвер, а в другой стек – подгонять нерадивых солдат. Я, кроме того, брал с собой маузер, доставшийся мне в качестве трофея. С двумя шпалерами мне удавалось выходить победителем из любой рукопашной. Солдаты видели это и старались держаться поближе, тем самым надежно защищая меня с флангов. Собственно говоря, благодаря умению метко стрелять и не теряться в критической ситуации я оказался на службе у господина Гучкова.
– Интересно, каким же это образом? – спросил Вельяминов. Подавая другим пример, он снова наполнил стакан пенным напитком.
– В силу чистой случайности, – пояснил Юрий, – Полгода назад, проходя мимо Московского коммерческого банка, мне довелось стать свидетелем вооруженного налета. Четверо бандитов в масках выскочили из дверей и, паля во все стороны, как сумасшедшие, бросились к поджидавшему их мотору. Когда пуля ударила в стену рядом с моей головой, я не выдержат и открыл ответный огонь. В результате бандиты остались лежать, а шофер сдался на милость победителя. Буквально следом подкатил на автомобиле Николай Иванович. Когда до него дошло, что было бы с ним, явись он на пять минут раньше, мне было немедленно-предложено стать при господине финансисте чем-то вроде рынды с револьвером вместо серебряного топорика.
– И вы ради этого оставили армию? – изумился Петр.
– Нет, господин поручик, – снова невесело усмехнулся Малютин, – тогда я был птицей вольной. В ту пору мне приходилось решать, что делать со своей свободой и как снискать хлеб насущный. Вы не поверите, но в день, когда случился налет, я направлялся к банку, чтобы провести предварительную разведку на предмет его ограбления. И снова меня ангел-хранитель отвел.
– Почему же вы, кадровый офицер, не остались на службе, если в отставке вам пришлось столь плохо? – продолжал недоумевать Шувалов.
– Это отдельная история, не имеющая отношения к нашему разговору, – поморщился бывший штабс-капитан. – Но поскольку беседа о моих профессиональных качествах плавно перетекла в застольный разговор по душам, извольте, я вам ее поведаю.
Он выпил пива и, вертя в руках пустой стакан, начал свою исповедь:
– В марте семнадцатого года солдаты избрали меня командиром батальона, а летом пришел приказ о моем производстве в подполковники. Вы помните, что это было за время. Фронт трещал по швам. Целые полки снимались с позиций, грузились в эшелоны вместе с орудиями и пулеметами. Безудержным потоком они двигались в тыл, грозя смести огнем всех, кто встанет на пути. Чтобы спасти положение, правительство ввело для нарушителей присяги смертную казнь. Случилось так, что военно-полицейская команда задержала на станции несколько нижних чинов из моего батальона. Их судили за дезертирство и приговорили к расстрелу перед строем. Я должен был привести приговор в исполнение, но отказался.
Взгляды офицеров скрестились, и Петр увидел в глазах Малютина горечь и страдание. Продолжая смотреть в упор, Юрий говорил охрипшим голосом:
– Приказ – дело святое, однако тех людей я не мог отправить на смерть. Они были из числа башкир, присланных с последним пополнением. Первое время по-русски совсем не говорили, так что пришлось каждую свободную минуту проводить с ними занятия по словесности. Зато оказались храбрыми, надежными в бою солдатами, лучше которых мне не доводилось встречать. И надо же случиться такому, какая-то сволочь – революционный агитатор – задурила им головы, сказав, что войне все равно скоро конец, поэтому можно ехать домой. На суде я пытался доказывать: одно дело – расстрелять труса или шпиона, мародера, наконец, но совсем другое – казнить за искреннее заблуждение. Мне сочувственно кивали, а потом, сославшись на требование комиссара Временного правительства жесткими мерами укрепить дисциплину, все же объявили расстрел. Тогда я сполна, без купюр высказал свое мнение о комиссарах, о Временном правительстве и о его главе – генерале Корнилове. После этого судили уже меня. Чтобы не провоцировать солдат на бунт, меня не расстреляли, а лишь разжаловали в рядовые и предложили поступить добровольцем в ударный батальон, где снова поднялся в чине, а после подписания мира в числе первых был изгнан из армии.
– Полагаю, Петр, сей добрый молодец подходит нам по всем статьям, – вынес вердикт Иван Леонтьевич, срывая пробку с новой бутылки. – Пусть он пока с тобой походит, присмотрится к делу, поднаберется ума-разума. К Голиафу загляните – вдруг господину штабс-капитану понравится не только из револьверчика палить. Штаб у нас будет здесь. А чтобы все было не хуже, чем у людей, допивайте, ребятки, пиво да отправляйтесь в Милютинский переулок на телефонную станцию. Скажите, пусть протянут сюда линию. Надеюсь, господин Гучков не взыщет строго, что истратим малую толику денег на благое дело.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
– Господин капитан-лейтенант, я командирован в Севастополь не для того, чтобы наслаждаться южными красотами. В круг моих первоочередных обязанностей входит информирование военного министерства о ходе расследования причин гибели линкора «Демократия». А с чем я сталкиваюсь на деле? С отговорками, с невразумительным бормотанием о том, что делается все возможное для установления истины. Из сообщений петроградских и московских газет можно почерпнуть больше подробностей, нежели из вашего доклада. Взгляните, общественное мнение давно указывает на главного виновника – морского министра. Вы же с непонятным упорством твердите о какой-то диверсии, о следах, ведущих к каким-то мифическим шпионам.
Вельможный гнев столичного подполковника в исполнении Блюмкина выглядел весьма убедительно. Собственно говоря, изобразить крайнее недовольство начальником контрразведки Якову не составило никакого труда. Фактически он совсем не лицедействовал, а лишь давал выход накопившемуся раздражению, поскольку с некоторых пор развитие операции пошло явно вопреки его воле. Комитетчик еле сдерживался, чтобы не заскрипеть зубами от злости, глядя на безмятежное лицо Жохова.
А как прекрасно все начиналось! Безупречно разыгранная интрига позволила окончательно вывести Шувалова из игры. Сам Яков, предъявив предписание министерства, под именем подполковника Туле-нинова легко внедрился в комиссию. Оставалось добавить несколько штрихов, чтобы довести дело до победного конца, но тут начались затруднения.
Взять хотя бы исчезновение поручика. Поначалу весть о его побеге даже обрадовала Блюмкина. Пусть затея с засадой у ворот управления милиции с треском провалилась, зато своей эскападой контрразведчик добровольно загнал себя в угол, фактически признав обвинение в убийстве. Кто теперь поверит в его невиновность? Из здравомыслящих людей – никто. Да, Шувалов остался жив, но ему пришлось, словно таракану, забиться в самую дальнюю щель. Б результате он не только по-настояшему вступил в конфликт с законом, но и обеспечил оперативнику КОБа вожделенный простор для действий. Оставалось найти беглеца, чтобы держать под наблюдением, пока не возникнет необходимость сдать его властям.
Однако, к досаде Блюмкина, с этим ничего не вышло. Неудаче милиции Яков не удивился – в поисках офицера она не проявила особой фантазии: выставила наряды на вокзале, на пристанях, при выезде из города, да еще зачем-то прошерстила воровские малины, как будто искала обычного уголовника. Большую озабоченность вызвало отсутствие результатов у Батурина. Отставной жандарм буквально перевернул вверх дном весь город, проверил возможность побега морем с помощью контрабандистов, однако и он остался без улова. Слежка за пассией поручика ничего не дала – мадемуазель не привела к тому месту, где скрывался ее любовник. Судя по расстроенным чувствам, в которых перманентно пребывала девица, она не меньше Блюмкина хотела отыскать рыцаря своего романа, исчезнувшего неведомо куда,, но не знала, в какую сторону податься.
К незапланированным осложнениям следовало отнести и внезапные трудности, связанные с удалением генерала Крылова из состава комиссии.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30