А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Ему не хватало воздуха, но дед держал его, не давая всплыть. Вулф вначале испугался, попробовал вырваться. Но его восприятие реальности уже менялось. Мрак, царивший под водой, стал еще чернее. Холод, пронизавший все его тело, куда-то ушел, и он обрел способность дышать. Однако от всего этого Вулф не только не успокоился, а испугался еще больше.
Дед тянул его за руку вперед. Там виднелась какая-то дорожка, выложенная камнями, которые слабо светились и походили на белые кости. Это и была тропа мертвых. Всего лишь в нескольких шагах от них по тропе шел старик в сопровождении юноши, которого они нашли на плайе. Внезапно ощутив их присутствие, юноша повернул голову, но старик, крепко державший его, даже не обернулся, продолжая свое жуткое странствие.
– А теперь быстро, пока они не ушли! – шепнул внуку Белый Лук. – Иначе будет поздно. Используй лук!
– Я боюсь, – отозвался Вулф. – Для этого надо быть шаманом, а я не шаман.
– Стреляй! – поторопил его дед. – Выпусти стрелу!
Дрожащими руками Вулф вставил стрелу и поднял лук. Лицо его заливал пот, живот сводило от страха. Чуть не плача, он натянул тетиву, согнув лук великолепной дугой. Это потребовало от него больших усилий, ибо лук был рассчитан на силу его деда. Но тут он подумал о бедном юноше, который лежал на плайе. Скрежеща зубами и подавляя в себе слабость, он натянул лук до отказа, прицелился и пустил стрелу старику в спину.
Раздался пронзительный, нечеловеческий вопль. Юноша исчез. А затем заплескалась вода, устремившаяся Вулфу в горло, он ощутил жжение в глазах и соленую тошноту.
...Вулф открыл глаза. Он лежал посередине вигвама. Сухой. Все вокруг было таким же, как до того момента, когда они отправились в путь подзову черного медведя. Однако все ощущения казались обостренными, и при каждом движении он чувствовал, как усиливается острота восприятия. Он вспомнил о трубке, которую выкурил вместе с дедом, и на какое-то время почти убедил себя в том, что их путешествие – всего лишь галлюцинация. Эта убежденность исчезла, как только он обнаружил у себя на коже налет соли – явное свидетельство погружения в соленые воды Севьера.
Ужас парализовал его. Значит, все было на самом деле. Он действительно нырял в эту реку – ворота в Страну мертвых.
В полуобморочном состоянии он встал и начал искать Белого Лука, но не нашел его ни внутри, ни снаружи. Вулф оказался совсем один на этой бескрайней равнине, в самую холодную пору. Один, если не считать двух стрел, оставшихся от тех трех, что изготовил для него Белый Лук.

* * *

А еще через три часа, когда уже совсем стемнело и холод сковал вигвам, Вулфа нашел отец, пригрозивший Белому Луку искалечить его, если тот не укажет место, где он бросил внука.
– Ему нельзя уезжать, – услышал Вулф, садясь вместе с отцом на коня, слова деда, обращенные к Открытой Руке. – Это у него началось, и он должен в одиночку сделать то, что должен сделать.
Питер сплюнул, а затем, натянув поводья, вонзил шпоры в бока лошади; чтобы развернуть и унестись вскачь через необъятные просторы плайи, где ополоумевший старик оставил было его сына на верную смерть.
Вулфу, казалось бы, следовало обрадоваться при виде отца, когда тот вдруг возник в вечернем сумраке, но у него на мгновение мелькнула мысль, где бы скрыться. И, окажись на равнине хоть какое-то подходящее укрытие, он бы и в самом деле спрятался. Единственным таким местом здесь была Страна мертвых, но он понимал, что без деда ему туда не проникнуть.
Почему-то теперь эта страна уже не страшила его так, как вначале. Во всяком случае, она казалась не более пугающей, чем холодный блеск в глазах отца и тон его голоса, когда, ворвавшись в вигвам, он рявкнул:
– Собирай свои манатки! Едем немедленно домой!
Сидя верхом за спиной отца и обхватив его руками, Вулф ощущал, как с каждым ударом мощных конских копыт о землю уходит от него острота зрения, слуха и обоняния, испытанная им после пробуждения. Скакун шел ровной рысью, раскалывая копытами смерзшуюся соль, в она разлеталась вокруг подобно осколкам разбитого зеркала, которое оказалось всего лишь стеклом, покрытым серебряной краской и лишенным какой бы то ни было магической силы.
С собой он прихватил лишь две стрелы, подаренные Белым Луком, сочтя все остальное детскими игрушками. Однако по прибытии домой он обнаружил у стрел изъян: они лишились оперения. И произошло это либо во время скачки с отцом по плайе, либо раньше по той причине, что Белый Лук вообще не приладил его.
В первые недели после возвращения все казалось не таким, как прежде, особенно отношения между родителями. Если до этого их разногласия, связанные с Белым Луком, были скрытыми, то теперь отец выступал против него не таясь, предложив даже как-то раз сдать "этого явно выжившего из ума" старика куда следует, пока он не натворил больших бед.
Создавалось впечатление, что Открытая Рука, хранившая в своей душе надежды, страхи и горести своего племени и бывшая такой терпеливой и все понимающей, вдруг утратила эти качества. Она даже не пыталась, да и не могла объяснить мужу поведение своего отца. Ее душевное равновесие уже нарушилось. Если раньше она могла с почти научной отрешенностью осознавать, какая пропасть лежит между этими представителями двух совершенно разных народов, и даже представляла себя неким мостом между ними, то теперь факт их несовместимости разрывал ее на части. До этого случая она представляла пропасть между ними как метафору, символизирующую закат одной культуры и расцвет другой, и это объяснение вполне устраивало ее, вселяя ложное ощущение безопасности.
Теперь же жить с Питером Мэтисоном и чувствовать себя по-прежнему в безопасности стало невозможно. Он был истинным американским пионером-первопроходцем, беспокойным, как ветер, и отчаянно смелым, но без особого чувства ответственности.
– Беда цивилизации в том, что в ней нет места героям, – сказал он как-то Вулфу, – поскольку герои, как говорится, яростны и неукротимы, и это их свойство угрожает разорвать ткань цивилизации.
Позднее до Вулфа дошло, что отец имел в виду прежде всего себя, и Вулф много раз с особым чувством вспоминал этот как бы отвлеченный разговор просто потому, что это был редчайший, почти небывалый случай, когда Питер Мэтисон сказал что-то о самом себе.
Вулф чувствовал, что в его отце тоже горит огонь. Хоть и не шаманский огонь Белого Лука, но тоже достаточно яростный, чтобы быть движущей силой. Белый Лук к тому времени уже успел рассказать внуку о постоянном взаимодействии между разумом, телом и духом. И теперь Вулф мог сам быть свидетелем такого взаимодействия на примере собственного отца, ибо ему было ясно, что все действия и реакции Питера Мэтисона направляются той особо сильной частью его личности, которая относится к сфере духа.
– Герои прошлого должны защитить нацию, – поделился как-то раз Вулф своими раздумьями с отцом.
– Это правда, что у индейцев тоже были свои герои, – отозвался Питер. – Но мы, белые, оказались слишком сильны, и нас было слишком много.
– Да нет, не то. Я имею в виду таких героев, как ты или твой отец, – пояснил Вулф. – Вам надо было найти с племенами общий язык и прекратить их истребление.
– Вероятно, так могло бы быть, – кивнул отец, бросив взгляд на сына. – Но наша цивилизация обрушилась на нас чересчур быстро и оказалась слишком развитой.
Он вглядывался вдаль, туда, где на горизонте вздымались горы, казалось, до самого неба. И от этого Вулф сразу вспомнил историю о ястребе, рассказанную Белым Луком.
– Или слишком отсталой, – добавил вдруг отец.
– Отсталой?
Питер в подтверждение своих слов кивнул головой.
– Чему бы тебя там ни учили в школе, цивилизация принесла отнюдь не одни только блага. Потерявшись в лабиринте законов и правил, установленных в обществе, мы в конце концов теряем чувство земли. Нас интересует лишь то, что она может дать нам, а не то, чем она является сама по себе. – При этом он как-то неопределенно хмыкнул, а затем продолжал: – Вот поэтому и исчезла культура американских индейцев вслед за многими прочими культурами в других частях света.
– Но ведь на законах держится общество, – запротестовал Вулф. – Так, во всяком случае, нас учат в школе.
– Ну уж тут тебе, сынок, самому решать.
– И все же, отец, каково твое собственное мнение?
– Как тебе ответить? – задумался Питер Мэтисон, глядя, как конь щиплет траву, как солнечные блики играют на его атласной шкуре, когда под ней перекатываются мускулы. – Герой носит закон на поясе у бедра. Но хотя он и расчищает путь для цивилизации, она избавляется от него настолько быстро и решительно, насколько может, потому что герой отбрасывает тень, которая цивилизации кажется опасной.
И конечно же, Вулф понял, что отцу больше всего на свете хотелось быть именно таким героем.
Питер Мэтисон исчез из дома спустя примерно год после того, как он ездил на равнину спасать своего сына. Открытая Рука никогда не говорила, куда он делся, но Вулф, получив от отца письмо, все знал. Он читал и перечитывал его много раз, пока оно не начало распадаться на кусочки. А когда распалось, бережно спрятал бумажные обрывки к себе под подушку.
Всякий раз, когда Вулф просил мать рассказать об отце, Открытая Рука не оставляла просьбу сына без внимания. Если она и таила в сердце обиду, Вулф этого никогда не замечал и, что еще важнее, даже не чувствовал. Он никогда не сомневался, что она любила мужа, но одновременно с этим подозревал, что отчасти это была любовь к беспокойному духу отца и что она восприняла его уход как неизбежное явление, подобно тому, как воспринимают наступление зимы после осени. Он видел здесь, хотя и в ином контексте, аналогию с тем, как во время суровых зим, когда не хватало пищи, мать часто говорила, что на смену зиме всегда приходит весна.
Так оно и вышло той зимой, когда отец покинул их. Вулф сильно тосковал, но тосковал именно по самому отцу, а не по той напряженности, которую он создавал в доме. В комнате, где жил Питер Мэтисон, в этой святая святых, поселился Белый Лук. Под бременем прожитых лет дед передвигался медленно и тяжело, вызывая ассоциацию со старым деревянным фургоном. Он больше не делал стрелы и даже не приладил, как ни просил Вулф, оперение к тем двум стрелам, которые когда-то изготовил для внука.
Все чаще вопросы относительно деда Вулф задавал матери, потому что Белый Лук после возвращения с плайи как-то замкнулся в себе. Вулф понимал: намеченное тогда стариком не получилось или получилось, но не в полной мере. Ему так и не удалось подбить деда вновь отправиться на солончаковую равнину, хотя теперь, в отсутствие отца, это стало вполне возможным.
Открытая Рука никогда не отвечала на вопросы Вулфа о Белом Луке прямо. А на вопрос о том, почему дед не берет его с собой на плайю, сказала:
– Среди всего, что летает, разум – самое быстрое.
Размышляя над этим загадочным ответом, Вулф вспомнил, как они с Белым Луком спускались в Страну мертвых. А ведь верно: освободившись от оков бренного тела, они совершили полет туда, куда иначе не доберешься. Это был самый настоящий полет, соответствующий описаниям мистиков.
– Кажется, я понимаю, – ответил тогда Вулф. – Но почему дедушка не берет меня туда снова?
– Теперь, после размышлений, ты видишь, что твой отец нарушил связь, которая устанавливалась между тобой и Белым Луком, – пояснила Открытая Рука. – Но Белый Лук видит мир иначе, чем другие люди. Они делают шаг назад, и перед их взором открываются все возможности любой из ситуаций. Он же подобен ткачу, способному проследить извивы каждой нити в ткани даже после того, как она уже соткана.
Вулф взглянул на мать.
– Ты хочешь сказать, что дедушка считает, что случившееся должно было произойти именно так? – спросил он.
Его мать, которой красота и фатализм придавали таинственный вид, взяла его за руку.
– Наберись терпения. Позже ты сам поймешь, что тебе было предначертано судьбою, – сказала она строго и с внутренней убежденностью, как-то совсем по-мужски.
В этом и заключался преподанный Белым Луком урок, который Вулф усвоил через чувство разочарования и утраты.

* * *

Вулфу потребовалось еще семь лет, чтобы стать достаточно взрослым и решиться отправиться по следам отца. Но, разыскав его, он не узнал в нем прежнего Питера Мэтисона, и это сбило его с толку. Питер Мэтисон занимался добычей опалов в Австралии. За это время его зрение ослабло, и ему пришлось носить очки. В его волосах появилась седина – результат труда по четырнадцать часов в сутки и необходимости постоянно быть на страже и оберегать свои опалы от всевозможных охотников до чужого добра.
Он разыскал отца в Лайтнинг-Ридже – маленьком и неказистом старательском поселке, расположенном во впадине и окруженном низкими пологими холмами, поросшими деревьями с диковинными названиями: будда, бэла, леопардовое. Здесь добывались лучшие в мире черные опалы.
Вулф добрался до этого отдаленного уголка провинции Новый Южный Уэльс на грузовике, проехав на северо-запад от Сиднея почти четыреста миль, из которых последние – по дороге, покрытой черным как смола асфальтом. По прибытии он услышал в качестве своеобразного приветствия хриплый крик кукабарры, рыскавшей в поисках пищи. Позднее же, через несколько месяцев, он набрел и на ее кладку – прекрасные ослепительно-белые яйца посреди остатков старого термитника.
Поселок оказался самым что ни на есть заурядным: два магазинчика самообслуживания, мясная лавка, булочная, гостиница "Лайтнинг-риджский привал старателя", пара мотелей, контора местной газеты "Лайтнинг-Риджфлэш", три церквушки, начальная школа. Ну и, конечно же, стрелковый клуб.
Питер Мэтисон жил в неказистом домике вместе с красивой, гибкой, как кошка, темноволосой девушкой с длинными загорелыми ногами, которой едва ли исполнилось двадцать лет.
– Вулф?
– Привет, папа.
Отец протянул сыну руку, как старому приятелю, с которым давно не виделся.
– Ей-богу, я рад тебя видеть.
Вулф не мог разобраться в происходившей в его душе борьбе чувств. Здесь смешались и любовь, и страх, и гнев, и, прежде всего, потребность в признании его совершеннолетия со стороны отца.
Питер Мэтисон никогда не увиливал от трудностей и опасностей, но здесь, в австралийской глубинке, все было для него новым и непривычным. Он остался жив после того, как его ужалил скорпион, хотя и корчился в горячке до тех пор, пока его случайно не обнаружил абориген и не вылечил припарками из трав, снявшими опухоль и жар. Он видел, как размножаются ядовитые пауки, как паучиха плетет коконы для яиц, как потом она становится жертвой своего же собственного прожорливого потомства. Он вынес испытания жгучим солнцем и внезапными наводнениями. Ему даже пришлось убить какого-то отчаянного старателя, попытавшегося украсть припрятанные опалы, в, видимо, это был у него не единичный случай.
Питер Мэтисон был крутым мужчиной, но все равно ему пришлось заново доказывать свой нрав бесшабашным австралийцам. Впрочем, им пришлись по нраву его тягучее техасское произношение и жесткие ковбойские манеры. Они быстро прониклись к нему уважением за то, что он умел постоять за себя в драке, был способен выпить галлон пива и не блевать после этого, за то, что мог трахаться всю ночь напролет. К тому же они были очарованы его, казалось, нескончаемыми рассказами об американских индейцах.
Ну а Питер Мэтисон чувствовал себя по-настоящему хорошо, если говорить честно, лишь в такой вот дружеской мужской компании. Ему требовалось общество таких же, как он, сильных духом мужчин, подобно тому как другим требуется хорошая пища, уютный дом. Он не забывал о своей жене, любил своего единственного сына. Но по-своему, отводя им вполне определенное место в своей жизни.
– Мы с тобой оба становимся старше, но для тебя это означает совсем не то же самое, что для меня, – сказал он Вулфу. – Тебе сейчас этого не понять, но скоро, даже слишком скоро, ты поймешь. В жизни каждого человека непременно наступает печальный день, когда, упав, он не может вскочить на ноги так же резво, как раньше, когда боль от ран и ушибов проходит уже не так быстро, а болезни не отпускают уже до самой смерти.
– Поэтому ты ее себе и завел? – спросил Вулф, показывая пальцем в сторону здоровой, крепко сбитой девушки.
– Отчасти поэтому, – признался отец, улыбнувшись догадливости сына. – Но отчасти еще и потому, что она знает, что через неделю, а может быть, через месяц меня здесь не будет. Ее это не волнует. Она молода, и у нее своя жизнь, которой она слишком занята, чтобы вникать в чужую.
Он оглядел сына.
– Как там мама?
– У нее своя жизнь, – ответил Вулф его же словами, вызвав этим у отца смех.
Позднее, когда наступила короткая и темная австралийская ночь, Вулф спросил его:
– Ты не собираешься вернуться домой?
– Ты что, ради этого сюда и приехал, потратив на дорогу деньги матери?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74