А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Он был так оригинален, что в райкоме комсомола кое-кто был против его кандидатуры в секретари…
Он помолчал, как бы давая Прохорову время обдумать сказанное, и когда ему показалось, что собеседник способен понять и последующее, неторопливо продолжил:
– Это не похвальба, Александр Матвеевич, но самым горячим поклонником Столетова был я, курирующий организацию лесопункта. А сошлись мы с Евгением на литературе… Вы читали «Над пропастью во ржи» Селинджера?
– Читал. А что?
– Мы с Евгением однажды целый вечер говорили о ней. Вот с этого и началась дружба…
Черт возьми, что происходило в Сосновке и ее окрестностях! Только за год, подсчитал в уме Прохоров, шесть сельчан побывали в заграничных туристских поездках, девятнадцатилетний Генка Попов свободно говорил на английском, начальник лесопункта изобретал трактор, парторг Голубинь, имея уже одно высшее образование, заочно учился на историческом факультете педагогического института, тракторист и секретарь райкома сошлись на Селинджере.
Когда Прохорову было столько же лет, сколько сейчас Кириллу Бойченко, председатель их колхоза имел четырехклассное образование, секретарь райкома ВЛКСМ ходил в драном полупальто и спрашивал Прохорова: «Я с тобой уже поздоровкался?», заграница казалась далекой, как луна, слово «синекура» никто не знал, из американских писателей был известен только Теодор Драйзер; в районном центре бегало всего два легковых автомобиля марки М-1 – первого секретаря райкома и начальника райотдела КГБ… Подумать только, что это было немного больше двадцати лет тому назад!
– Селинджеровские утки потрясли Женю, – продолжал Кирилл. – Вы помните: в окружении Холдена Колфилда не нашлось человека, который мог бы ответить на вопрос подростка: «Где зимуют утки, когда замерзает пруд в центральном парке Нью-Йорка?» Женя сказал: «Хочется, чтобы был всегда человек, отвечающий на вопрос: где они зимуют?»
В Кирилле, пожалуй, все-таки чувствовался Московский университет с его оттенком академичности, аристократизмом последних лет, огромной информированностью студентов и, по мнению Прохорова, отставанием от жизни. Будучи выпускником юридического факультета Томского университета, Прохоров относился к московским коллегам с корпоративной отстраненностью.
– Меня подкупали в Столетове искренность, честность, работоспособность, умение быть верным в дружбе, – продолжал Бойченко. – Он был настоящим комсомольцем, но в силу оригинальности своего характера зачастую совершал необдуманные поступки, и его ошибки некоторым мешали увидеть достоинства Евгения, а они, несомненно, перекрывали его недостатки.
Кирилл вынул пачку сигарет с фильтром, повертел ее в пальцах, неторопливо распечатал целлофановую обертку.
– Много курите! – сказал Прохоров. – Полдень, а вы распечатываете свежую пачку.
– Это первая! – в ответ улыбнулся Кирилл, и капитан Прохоров сразу же подумал о том, что если человек с утра носит при себе сигареты, но не распечатывает их, то о нем можно думать как о человеке умеренных страстей. В Кирилле, наверное, жил тот легкий налет рационализма, который был свойствен некоторым парням из комсомольского руководства. Капитан Прохоров, собственно, ничего не имел против того, что ребята склада Кирилла Бойченко к жизни подходят с научными мерками, умеют и учатся раскладывать действительность по социальным полочкам – сам Прохоров этим занимался с утра до вечера, но иногда при виде строгих костюмов и модных галстуков комсомольских вожаков элегически вздыхал по гимнастерке и телогрейке.
– Поставим точки над «и»! – сказал Кирилл. – Я поддерживал Столетова потому, что он мне казался типом комсомольца семидесятых годов. И для меня, конечно, не прошел бесследно инцидент с лектором Реутовым. Мне его впоследствии ставили в упрек…
Прохоров насторожился.
– Это, вероятно, произошло после того, как райком получил выписку из протокола собрания?
– Естественно! – ответил Кирилл. – Мне откровенно говорили: «Что посеешь, то и пожнешь… Тебя же предупреждали насчет Столетова…» Видимо, такой же упрек слышал в райкоме партии парторг участка Голубинь.
Они помолчали, потом Прохоров попросил:
– Расскажите об отчетно-выборном собрании, Кирилл. Оно, кажется, было в октябре…
– Собрание, пожалуй, было обыкновенным и состоялось действительно в октябре, – ответил Бойченко. – Большинство проголосовало за Евгения Столетова, а вот перед собранием Евгению был дан жестокий урок. Его вызвал для беседы парторг лесопункта Голубинь. В его кабинет мы вошли вместе с Женей. Парторг Голубинь сидел за маленьким письменным столом…

За семь месяцев до происшествия

…парторг Голубинь сидел за маленьким письменным столом, глядел на Женьку благожелательно, задумчиво и, как всегда, был странен нездешним лицом, неожиданностью, непредугаданностью жестов; Голубинь был альбиносом, кожа на лице у него была красная, а на шее – обыкновенная. Весной же на лице Голубиня выступали крупные частые веснушки, и это делало парторга до восхищения забавным.
– Садитесь, товарищи! – сказал Голубинь и, вместо того чтобы показать на стулья, сделал такой жест, словно отрицал что-то. – У нас есть необходимость торопиться…
Парторг был интересен Женьке… Сейчас он похаживал возле стола с таким выражением лица, которое было противоположным предстоящему разговору: речь, вероятно, должна была пойти о случае с лектором Реутовым, а у Голубиня на лице было написано совсем другое.
Кирилл Бойченко сказал:
– У райкома комсомола есть мнение рекомендовать на пост секретаря комсомольской организации Евгения Столетова. Может быть, у вас, Марлен Витольдович, будут какие-нибудь соображения, критические замечания?
Голубинь молча и неторопливо продолжал разгуливать по кабинету, хотя сам сказал, что надо торопиться.
– Предпочитаю говорить о том, чего вы ждете, товарищи! – наконец сказал Голубинь. – Мне хочется рассматривать этот вопрос не с одной стороны, а с нескольких.
Женька незаметно улыбнулся, так как все уже знали об удивительной способности Голубиня, работающего в Сосновке всего третий месяц, подходить к любому делу, даже к самому простому, с нескольких точек зрения, причем парторг иногда находил такие неожиданные стороны дела, что люди ахали.
– Мне есть необходимость подходить к делу не с одной стороны, а с нескольких потому, – сказал Голубинь, – что, видимо, райком комсомола решил взвалить ответственность на мои плечи…
То, что сказал Голубинь, было смешно и неожиданно, но еще более странно выглядел при этом сам парторг – он сделал не утверждающий, а отрицательный жест, и не улыбнулся, а погрустнел.
– Я не буду говорить о той стороне, что перегораживание улицы выглядит хулиганством, – сказал Голубинь. – Нами также не может быть упущена та сторона дела, которая относится к области этики… – Он неожиданно мягко улыбнулся. – Интеллигентный человек не имеет обыкновения выставлять на обозрение общества недостатки другого человека, а проявляет при этом такт…
Было что-то мягкое, успокаивающее в том, что Голубинь, произнося правильно русские слова, забавно путался в падежах и склонениях. И смотреть на него Женьке было легко, хотя Голубинь говорил о неприятном.
– Главный сторона дела в том, что Евгений не относится к той категории людей, которые склонны предусмотреть последствия свой поступков, – по-прежнему мягко продолжал Голубинь. – Если бы он дал себе труд секундочку подумать, он бы обнаружил, что перегораживанием улица нанес вред антирелигиозной пропаганда…
Вот это и была та неожиданная сторона дела, когда приходилось удивленно ахать.
– Ко мне приходил Тогурский поп, – неторопливо продолжал Голубинь. – Будучи очень умный и насмешливый человек, поп не упустил такую возможность, чтобы не выразить соболезнование. Поп имел большой праздник, когда товарищ Реутов, читающий антирелигиозные лекции, был скомпрометирован. Нет гарантия, что поп не выразит соболезнование райисполкому!
Голубинь мелкими шажками вернулся к столу, сделав такой жест, какой делает человек, когда собирается еще говорить, сел на место.
– Прошлое трудно исправлять, – сказал он. – Однако мы обязаны с позиции прошлого смотреть на будущее, делать коррективы в подходе к делам…
Женька сел прямо.
– После избрания на пост секретаря наш протеже будет иметь возможность расширить круг последствий необдуманных поступки, – сказал Голубинь с улыбкой и поправился: – Надо, наверное, сказать так: необдуманных поступков!… Должность комсомольского секретаря – ответственная должность! Поэтому я хочу задать вопрос: обдумал ли наш протеже все стороны своей будущей работа?
И Женька Столетов опять увидел на лице парторга непредугаданное выражение: глаза Голубиня должны были выражать желание узнать, понимает ли будущий секретарь ожидаемые трудности, а на самом деле они были печальны и нерешительны. Сделав такое наблюдение, Женька вздохнул, прикрыв ладонями свои острые колени, задвинулся в угол дивана.
– Я не набиваюсь в секретари, – сказал он. – Есть Лузгин, Маслов, Соня Лунина… – Женька усмехнулся. – Зачем, собственно, меня пригласили?
Голубинь взял со стола три цветных карандаша – синий, красный, зеленый, – катая их в пальцах, сказал:
– Нам известно о желании большинства комсомольцев избрать вас секретарем.
Женька медленно поднялся с дивана.
– В школе есть смешная формула, – сказал он. – Там после очередной нотации принято спрашивать: – «Ну, что ты понял, Столетов?»
Голубинь улыбнулся:
– Так что вы поняли, Столетов?
– Я понял, что кончилась школа.
– Тогда мы имеет возможность пойти на собрание.
Они еще несколько секунд посидели молча, как перед дальней дорогой, затем одновременно встали.

Три часа сорок шесть минут показывал прохоровский сверхточный хронометр, когда Кирилл закончил рассказ о комсомольском собрании. Кирилл Бойченко курил уже третью сигарету, но внешне был по-прежнему спокоен, полон свежей энергии, одним словом, оставался таким же, каким вошел в кабинет.
– Против Столетова голосовало всего четыре человека, – сказал он. – Меня обрадовало, что эти четверо были отпетыми бузотерами и лентяями… – Он сделал небольшую паузу. – На второй ваш вопрос, Александр Матвеевич, ответить труднее. Вы спросили: «Что известно райкому комсомола о конфликте Гасилов – комсомольская организация лесопункта?»
Кирилл Бойченко встал со стула, подойдя к окну, оперся спиной о наличник и посмотрел на Прохорова исподлобья.
– Райком не изучал конфликт, – медленно произнес он. – Дело в том, что многие в райкоме комсомола считали Столетова несерьезным человеком, а когда был получен протокол, в котором черным по белому стояло: «Собрание решило: усилить спортивную работу, не иметь ни одного комсомольца без комсомольского поручения и снять с должности мастера Гасилова», в райкоме комсомола долго веселились…
Кирилл спиной прикрывал половину окна, но Прохоров видел, как по Оби медленно двигался небольшой буксирный пароход, названный хорошо – «Лунный».
– Я тоже слишком поздно понял, – сказал Бойченко, – что за детскостью и внешним легкомыслием Евгения Столетова скрывалось настоящее, серьезное, подлинное… Поэтому, вместо того чтобы вникнуть в главное, мы были заняты мелочами – разбором всяческих казусов, происходящих в организации Сосновского лесопункта.
Прохоров удивленно посмотрел на Бойченко:
– О каких казусах идет речь? Мне о них ничего не известно…
– Это естественно, – ответил Бойченко. – Мы старались не подрывать авторитет Столетова и работали с ним незаметно для окружающих…
Прохоров тоже встал, скрестив руки на груди, насупился. «Интересное кино получается, – сердито подумал он. – С человеком, жизнь которого я изучаю до тонкостей, оказывается, происходили казусы такого масштаба, что в них вмешивался райком комсомола, а я ничего об этом не знаю!»
– Кирилл, – слишком, пожалуй, громко попросил Прохоров, – вы мне должны рассказать об этом…
– Пожалуйста! – пожав плечами, ответил Бойченко. – Вскоре после отчетно-выборного собрания из комсомола был исключен Сергей Барышев, а бюро райкома не нашло в протоколе серьезных мотивов для исключения… Еще через месяц в райком поступило анонимное письмо о том, что Евгений Столетов морально разлагается – живет одновременно с тремя женщинами… Последней каплей, переполнившей чашу, было известие о забастовке наоборот. О ней мы узнали из письма того самого Сергея Барышева, который был исключен из комсомола. Я немедленно выехал в Сосновку… – Кирилл остановился. – Я приехал утром, когда Евгений Столетов уже был… Его уже не было в живых…
Они долго молчали, потом Прохоров спросил:
– Что это значит – забастовка наоборот?
– Не знаю, – тихо ответил Бойченко. – Смерть Столетова помешала расследованию…
Кирилл Бойченко определенно нравился Прохорову. В нем не было и капли фальши, он не играл в руководящего работника, был откровенен, когда признался, что слишком поздно понял Евгения Столетова, и стоял он возле окна хорошо – ни веселый, ни грустный, ни настороженный.
Прохоров вышел из-за стола, протянул Бойченко руку.
– Спасибо вам за откровенный разговор, – сказал он. – До свидания, Кирилл!
Глядя на широкую, сильную и прямую спину уходящего Бойченко, капитан Прохоров думал о том, что это тоже хорошо – черный костюм из тонкой шерсти, узконосые туфли, белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей и распущенным узлом галстук. Затем Прохоров сел за стол, откинулся на спинку стула, думающе прищурился… Исключение из комсомола Барышева, распутная жизнь и, наконец, забастовка наоборот. Что это значит, а? Не связано ли это с тем, отчего друзья Столетова замолкают в ту же секунду, как только речь заходит о событиях на лесосеке двадцать второго мая? Забастовка наоборот – что скрывается за этими двумя словами?… Углубленный в размышления, Прохоров вздрогнул, когда на крыльце раздались тяжелые шаги и заскрипели половицы, а потом в дверь громко постучали.
– Входите, пожалуйста!
Дверь широко распахнулась, и в кабинет вошли маленький Никита Суворов и его огромная жена Мария Федоровна.
Она могучей рукой держала мужа за воротник, отчего казалось, что Никита висит в воздухе. Позабыв поздороваться, Мария Федоровна зашипела рассерженной гусыней:
– Признавайся, идол, говори правду, а не то… Я не знаю, что с тобою сделаю, если ты не поможешь поймать убивца Столетова…
Заметив, что муж не пытается вырваться, она сняла руку с его воротника и подошла к столу, за которым сидел Прохоров.
– Никита готовый подписать все бумаги, – трудно проговорила она. – Я ведь чего испугалась, когда вы приходили в контору? Я думала, что вы Никиту в смертоубийстве подозреваете, а он, черт свинячий, оказывается, не хочет указать на того человека, который Евгению смерть причинил… – Мария Федоровна шлепнула ладонью по столу. – Да ведь Столетовы нам как родные. Кто тебя от смерти спас, Никита, когда у тебя перитонит произошел? Мать Столетова. Кто нашего Андрейку от скарлатины лечил? Дед Столетова. Товарищ милиционер, доставайте ваши бумаги, Никита их подписывать готовый!
Прохоров не выдержал, улыбнулся, так как Никита стоял с таким лицом, словно его собрались вести на лобное место: маленький да еще съежившийся, он казался подростком рядом с Марией Федоровной.
– Товарищ милиционер, – в третий раз повторила Мария Федоровна, – доставайте ваши бумаги, он готовый их подписывать.
Взяв себя в руки, Прохоров с официальным видом вынул из стола протокол беседы с Никитой Гурьевичем Суворовым, положив на него шариковую ручку, строго произнес:
– Протокол вы подпишете потом, Никита Гурьевич. А сначала вы должны написать объяснение, в котором скажете, что никакой драки на берегу озера Круглого не было. Если вы не возражаете, я продиктую то, что следует написать…
Шагами лунатика Никита подошел к столу, осторожно опустился на стул, замедленным движением взял шариковую ручку. Лицо у него было несчастное, испуганное, робкое, но Мария Федоровна была непреклонна:
– Пиши, идолище, пиши!
Прохоров сел на подоконник, секундочку подумав, начал диктовать:
– Я, Никита Гурьевич Суворов, вечером двадцать второго мая этого года…

6

На следующее утро капитан Прохоров проснулся с ощущением удачи и не сразу понял, чем это вызвано, но, бросив случайный взгляд на письменный стол, улыбнулся. Ощущение удачи объяснялось просто: Никитушка Суворов дал такие показания, которые уже вели к цели.
Прохоров позвонил начальнику лесопункта Сухову и попросил прислать машину, о которой они договорились еще вчера.
– Машина выйдет за вами через пятнадцать минут! – деловито ответил Сухов. – Номер пятнадцать – шестьдесят три…
Прохоров завязывал галстук, когда за окном послышался звук автомобильного мотора, запыленный, пышущий зноем «газик» резко затормозил у крыльца.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53