А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Часы идут против часовой стрелки, и вместо цифр у них первые двенадцать букв иврита в обратном порядке. Возвращение часов ознаменовало поворот в судьбе вербоверского двора и взлет Хескела Шпильмана. Баронштейн занимает позицию справа-сзади ребе, за конторкой, откуда он может наблюдать одним глазом через окно за улицей, другим выбрать какой-нибудь толстый том для демонстрации прецедентов и отыскания оправданий, а третьим, самым зорким, внутренним оком может он следить за человеком, представляющим центр его существования.
Ландсман прочистил горло. Дело ведет он, зарегистрировано оно на него, ему и карты в руки. Взгляд на вербоверские часы. От этой жалкой пародии на неделю осталось еще семь минут.
– Прежде чем вы начнете, детективы, – вмешивается Арье Баронштейн, – позвольте мне официально оповестить вас, что я присутствую здесь в качестве поверенного рабби Шпильмана. Ребе, если у вас появятся сомнения, следует ли вам отвечать на поставленные детективами вопросы, прошу вас воздержаться от ответов и предоставить все мне.
– Мы не допрос ведем, рабби Баронштейн, – говорит Берко.
– Я рад, что вы здесь со мной, ну просто очень рад, Арье, – заверяет ребе. – Я даже настаиваю на вашем присутствии, но в качестве габая и зятя моего, не юриста. Я не нуждаюсь в адвокате.
– Дорогой ребе, эти люди – детективы из отдела расследования особо тяжких преступлений, – горячится Баронштейн. – Вы вербоверский ребе. Если вам не нужен адвокат, то никому не нужен адвокат. Но, поверьте мне, каждому нужен адвокат. – Он выхватывает лист желтой бумаги из недр конторки, где, вне всякого сомнения, хранит свои фиалы с кураре и цикутой, ожерелья из отрезанных ушей, нанизанных на бечевку со склада Цимбалиста. Он свинчивает колпачок с перьевой авторучки. – Я буду конспектировать… – Прокурорским тоном: – На гербовой бумаге.
Из глубин неподвижной плоти Ландсмана рассматривают два глаза – живых, зеленых с позолотой. Ничего общего с бесцветными камушками, оставленными посетителями кладбища на надгробии, венчающем плечи Баронштейна. Взгляд отеческий, взгляд сочувствующий, сострадательный, ласковый и веселый. Знают эти глаза, чего лишился Ландсман, что разбазарил, что упустил из-за сомнений своих, из-за безверия, из-за напускной лихости. Понимают эти глаза метания, сбросившие Ландсмана с пути добрых намерений, его роман с насилием, его стремление швырнуть свое тело под копыта судьбы, стремление бить и быть избитым, крушить и сокрушиться. До этого момента Ландсман не понимал, против кого выступают он и остальные копы округа, а также русские штаркеры и преступная мелочь, а также ФБР и налоговики, а также федеральный контроль табачный, алкогольный и огнестрельного оружия. Людей с такою парой глаз поискать надо. Их можно без риска послать на край любой бездны.
– Скажите, для чего вы здесь, детектив Ландсман.
Сквозь дверь донесся телефонный звонок. В кабинете ребе телефона не видно. Ребе едва заметно семафорит бровью, и Баронштейн опускает ручку на бумагу и исчезает, просачивается сквозь щель приоткрытой двери. Вот уже слышен его голос. Ландсман привычно вслушивается, но слов не разобрать. Интонации жесткие, идет обмен обрывками фраз и отдельными словами.
Ребе замечает слуховые усилия Ландсмана и той же бровью изображает осуждение.
– Да, разумеется. Дело в следующем. Так случилось, рабби Шпильман, что я живу в «Заменгофе». Это дешевая гостиница на Макс-Нордау-стрит. Прошлой ночью дежурный постучался ко мне и попросил заглянуть в номер одного из постояльцев. Дежурный обеспокоился его состоянием. Он опасался, что парень перебрал дозу. Поэтому позволил себе проникнуть, – Ландсман вспомнил скорбную физиономию Тененбойма, – в номер. Оказалось, что постоялец этот мертв. В отеле он проживал под вымышленным именем. Документов при нем не оказалось, но некоторые предметы и обстоятельства позволяли сделать кое-какие выводы. На основании этих выводов мы прибыли сюда. К вам. Мы полагаем – почти уверены в этом, – что покойный ваш сын.
Баронштейн уже вернулся в комнату и внимает Ландсману. С лица его стерты любые признаки каких-либо эмоций.
– Почти уверены, – скучным голосом мямлит ребе, в лице его тоже никаких движений, лишь глаза как-то реагируют на происходящее. – М-да… Почти уверены. Некоторые и кое-какие. Вводы и выводы.
– У нас есть фотоснимки. – Снова Ландсман жестом черного мага предъявляет шпрингеровское фото мертвого еврея из номера двести восемь. Он протягивает его ребе, но какой-то внутренний импульс задерживает его руку.
– Может быть, мне… – встрял Баронштейн.
– Нет, – отрезал ребе.
Ребе Шпильман принимает фото от Ландсмана, обеими руками подносит его к глазам, к самому правому хрусталику. Всего лишь близорукость – но Ландсману привиделось в движении что-то вампирское, как будто человек-гора попытался высосать из изображения жизненную силу. Не меняя выражения лица, ребе просканировал фото от края до края и сверху донизу. Опустил снимок на стол и прищелкнул языком. Баронштейн подступил было к столу, чтобы тоже бросить взгляд, но ребе отмахнулся от помощника.
– Это он.
Ландсман настроил свой инструментарий по максимуму: полное усиление, полный спектр, максимальная апертура, стрелки зашкаливают… Ландсман пытается уловить слабые следы реакции Баронштейна, его сожаление или удовлетворение. Действительно, глаза габая испустили какие-то искорки, но, к удивлению Ландсмана, он уловил разочарование. Какое-то мгновение Арье Баронштейн выглядит как человек, вытянувший туза пик и с разочарованием разглядывающий зажатый в руке бесполезный бубновый веер. Едва заметно выдохнув, зять-поверенный возвратился к своей конторке.
– Застрелен, – проронил ребе.
– Одним выстрелом.
– Кто убил?
– Пока не знаем.
– Свидетели?
– Пока нет.
– Мотив?
Ландсман признался в своем невежестве и по этому вопросу, повернулся к Берко за подтверждением, и тот мрачно кивнул.
– Застрелен, – повторил ребе, качая головой, как бы говоря: «Ну, как вам это нравится?» Не меняя интонации, он обратился к Берко: – У вас все в порядке, детектив Шемец?
– Не могу пожаловаться, рабби Шпильман.
– Жена и дети здоровы?
– Могло быть и хуже.
– Два сына, один еще совсем малыш.
– Вы правы, как всегда.
Желе массивной щеки удовлетворенно всколыхнулось. Ребе пробормотал обычное благословение в адрес малышей Берко. Затем его взгляд перекатился в направлении Ландсмана, а когда докатился и зафиксировался, Ландсман ощутил укол паники. Ребе знает все. Он знает о мозаичной хромосоме и о мальчике, которым Ландсман пожертвовал, чтобы подтвердить свою веру в то, что жизнь полна всевозможнейших гадостей. А теперь благословит и Джанго… Но ребе молчит, лишь скрежещут шестеренки вербоверских часов. Берко бросил взгляд на свои часы. Пора домой, к свечам и вину. К благословленным своим детям, с которыми могло бы случиться и худшее. К Эстер-Малке с еще одним развивающимся зародышем, скукожившимся где-то во чреве. Нет у них с Ландсманом полномочий находиться здесь после заката, расследуя дело, официально более не существующее. Ничто не угрожает ничьей жизни, ничего нельзя сделать для спасения кого-либо из них, здесь присутствующих, а уж тем более для бедного еврея, из-за которого они оказались здесь.
– Рабби Шпильман.
– Да, детектив Ландсман.
– У вас все в порядке?
– А как вам кажется, детектив Ландсман?
– Я лишь пару минут назад имел честь вас встретить, – осторожно выбирает выражения Ландсман: скорее из уважения к чувствительности Берко, чем ради рабби и его резиденции. – Но если честно, то мне кажется, что у вас все в порядке.
– И это представляется вам подозрительным? Вам это кажется отягчающим обстоятельством каких-то моих преступлений?
– Ребе, прошу вас, не надо так шутить, – предостерегает Баронштейн.
– По этому вопросу, – отвечает Ландсман, игнорируя советчика, – я не отважусь огласить свое мнение.
– Мой сын умер для меня много лет назад, детектив. Много лет прошло. Я разорвал одежды свои и произнес кадиш и возжег свечу много лет назад. – Смысл слов должен был передавать ожесточение говорившего, но голос ребе остается ровным и на удивление бесцветным. – В «Заменгофе» – это ведь был «Заменгоф»? – вы нашли лишь оболочку, шелуху, ядро же его давно сгнило.
– Шелуху. Гм…
Встречался он с отцами наркоманов. Видел и такого рода холодность. Но манера списывать живого в мертвые ему претила, казалась насмешкой над мертвыми и над живыми.
– Насколько я наслышан… э-э… – продолжает Ландсман. – Не могу сказать, что я толком это понимаю… Ваш сын… В детстве, еще мальчиком… Он выказывал некоторые признаки… Как бы это сказать… Что он мог оказаться… Может быть, здесь я ошибаюсь… Цадик-Ха-Дор, так? Если бы все условия выполнялись, если б евреи данного поколения этого заслуживали, то он мог бы оказаться… Мешиах, Мессия?
– Смешно, детектив Ландсман, просто смешно. Вас забавляет уже сама идея.
– Нет-нет, ничего подобного. Но если ваш сын был Мессией, то, как я полагаю, нам всем грозят крупные неприятности. Потому что сейчас он лежит в ящике в подвале общей городской больницы.
– Меир, – одернул его Берко.
– При всем моем уважении, – скорострельно добавил Ландсман.
Ребе сначала ничего не ответил, затем заговорил, как будто тщательно подбирая слова или не сразу находя их:
– Баал-Шем-Тов, блаженной памяти, учит, что человек с потенциалом Мессии рождается в каждом поколении. Это Цадик-Ха-Дор. Ох, Мендель, Менделе, Менделе…
Он закрыл глаза Воспоминания? Сдерживаемые слезы? Он открыл глаза – сухие, как и воспоминания.
– Менделе выделялся в детстве. Я не о чудесах, ибо чудеса для цадика лишь обуза, но не доказательство. Чудеса доказывают что-то лишь тем, в ком вера слаба, недостойным. Что-то было в нем самом, внутри. В нем был огонь. Место у нас серое, сырое. Менделе лучился теплом и светом. К нему хотелось подойти поближе, согреть руки, расплавить лед, намерзший на бороде. Хоть на минуту изгнать тьму. Но и отойдя от Менделе, вы сохраняли его тепло, и мир казался светлее, хоть на одну свечу. И вы понимали, что тепло и пламя внутри вас. В этом было его чудо.
Ребе разгладил бороду, потянул за нее, подумал, как будто размышляя, не упустил ли он чего. И добавил:
– И ни в чем более.
– Когда вы видели сына в последний раз? – спросил Берко.
– Двадцать три года назад, – не размышляя, ответил ребе. – Двадцатого числа месяца элула. Никто в этом доме не видел его и не разговаривал с ним с того дня.
– И даже мать его?
Вопрос этот встряхнул их всех, в том числе и Ландсмана, который его задал.
– Вы допускаете, детектив Ландсман, что жена моя пойдет против меня в каком бы то ни было вопросе?
– Я допускаю все, что угодно. И ничего при этом не имею в виду.
– У вас есть какие-то предположения, кто мог убить Менделя?
– Дело в том, что… – начал Ландсман.
– Дело в том, что… – перебил его ребе Шпильман, роясь в бумажном хаосе на своем столе. Из груды книг, брошюр, листовок, доносов, докладов о поведении отмеченных личностей, кассовых лент, разрешений, запрещений он выудил листок и поднес его к глазам. Заплескалась плоть его руки в обширном мехе рукава… – Дело в том, что эти детективы не уполномочены расследовать данное дело вообще. Я не ошибся?
Он опустил бумагу на стол, и Ландсман удивился, как он в этих глазах мог видеть что-то, кроме безбрежного ледяного моря. Ландсман сброшен в воду между льдинами и, чтобы не утонуть, хватается за балласт своего цинизма. Значит, приказ о черной метке для дела Ласкера пришел с острова Вербов. Значит, Шпильман знал о смерти сына еще до того, как тот погиб в номере двести восемь. Значит, он сам приказал убить собственного сына? Значит, работой отдела по расследованию особо тяжких преступлений полицейского управления Ситки напрямую руководят из канцелярии ребе? Очень интересные вопросы, но хватит ли у Ландсмана духу задать их?
– А что ваш сын сделал? – спросил наконец Ландсман. – Почему он умер для вас двадцать три года назад? Что он знал? И что вы знали, ребе? И рабби Баронштейн? Понимаю, вы владеете ситуацией. Не знаю ваших целей. Но, судя по вашему прекрасному острову, вы весите очень много.
– Меир! – голосом заклинателя воззвал Берко.
– Не возвращайтесь сюда, Ландсман, – сказал ребе. – Не беспокойте никого в моем доме и никого на острове. Оставьте в покое Цимбалиста, оставьте в покое меня. Если я услышу, что вы хотя бы попросили у одного из моих людей прикурить, я вас достану. Это ясно?
– При всем моем уважении… – начал Ландсман.
– В данном случае – пустая формула вежливости.
– И тем не менее, – не дал себя сбить Ландсман. – Если бы каждый раз, когда какой-нибудь штаркер с эндокринным расстройством пытался меня запугать, мне давали доллар, мне бы не пришлось сейчас сидеть здесь, при всем моем уважении, и выслушивать угрозы от человека, не способного и силком выдавить из себя слезу по сыну, которому сам помог сойти в могилу, уж там сейчас или двадцать три года назад.
– Не надо считать меня грошовым подонком с Хиршбейн-авеню, – обиделся ребе. – Я вам вовсе не угрожаю.
– Да ну? Вы меня, стало быть, благословляете таким образом?
– Я смотрю на вас, детектив Ландсман. И понимаю, что, как и мой сын, бедняжка, вы не оправдали надежды своего отца.
– Рав Хескел! – взметнулся Баронштейн.
Но рабби Хескел не обратил внимания на своего габая и продолжил, прежде чем Ландсман успел спросить, какого дьявола тот знает о бедном Исидоре.
– Я вижу, что когда-то вы, опять же, как мой бедный Мендель, имели все задатки, чтобы стать чем-то большим и лучшим, чем вы сегодня. Может, вы, конечно, крутой шамес. Но сомневаюсь, чтобы вы прославились как большой мудрец.
– Совсем даже наоборот, – охотно согласился Ландсман.
– Послушайтесь моего доброго совета: следует найти иное применение для оставшегося вам времени.
Система молоточков вербоверских часов заскрежетала, заскрипела и принялась отбивать мелодию, много старшую, чем сами часы, и желанную в каждом еврейском доме в конце недели.
– Джентльмены, время истекло, – указал на часы Баронштейн.
Посетители встали, все пожелали друг другу радостной субботы. Детективы надели шляпы и повернулись к двери.
– Кто-то должен опознать тело, – проронил Берко, не оборачиваясь.
– Если не хотите, чтобы мы его выставили на тротуар, – добавил Ландсман.
– Завтра пришлем кого-нибудь, – пообещал ребе. Он повернулся в своем кресле, нагнулся, снял с крюка две трости с серебряными набалдашниками, отделанные золотом. Уперся тростями в ковер и, издавая множество неожиданных звуков, поднялся на ноги. – Когда суббота закончится.
Баронштейн проводил их вниз, к придверным Рудашевским. Вверху под весом великого ребе жалобно скрипели доски пола, стучали трости и шаркали пивные бочки нижних конечностей. Семья ребе в другом конце дома ожидала его благословения.
Баронштейн открыл дверь эрзац-дома. Шмерль и Йоселе ввалились в холл в заснеженных шляпах, с заснеженными плечами, со снегом в зимних глазах. Задверные братья, кузены или братья-кузены вкупе с внутридверным вариантом образовали вершины треугольника: трехпалый кулак, в котором зажали Ландсмана и Берко.
Баронштейн придвинул свою узкую физиономию вплотную к Ландсману, так что тот отвернул нос подальше от букета помидоров, табака и сметаны, исходившего от рабби.
– Остров у нас невелик, – сказал Баронштейн. – Но на нем сотни мест, где кто угодно, даже знаменитый шамес, может затеряться без следа. Будьте осторожны, детективы. И доброй субботы вам обоим.
17
Нет, вы только гляньте на Ландсмана! Рубаха сбоку, пардон, выбилась из штанов, шляпа набекрень, пиджак на крюке пальца за плечом… За небесного цвета едальный билет уцепился, как утопающий за соломинку. Щетина скоро «черношляпной» бородою станет. Спина его убьет. По причинам, ему неведомым – а скорее – без причин – с полдесятого утра во рту ни грамма. Самый одинокий еврей Ситки, один-одинешенек в хромо-кафельной пустыне кафетерия «Полярная звезда» в девять часов пополудни в пятницу, в пургу. Что-то темное, неотвратимое надвигается… точнее, сдвигается внутри, в его организме. Сотни тонн грязевой лавины поползли, поползли… Мысль о пище противна, даже о золотом лапшевнике, брильянте в короне кафетерия «Полярная звезда». Но что-то пора сожрать.
Конечно, Ландсман понимает, что он вовсе не самый одинокий еврей в округе Ситка. Он даже мысль такого рода презирает. Появление этой жалости к самому себе доказывает, что он вихрем ввинчивается в глубокий анус, ускоряя движение по вектору и углу. Дабы сопротивляться ускорению Кориолиса, Ландсман разработал три экспериментальные методики. Первая – работа, но работа уже официально признана несерьезной хохмочкой. Еще – алкоголь, который, правда, усугубляет вихревые процессы, но ему уже на это плевать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41