А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Все евреи свалят в Палестину? Прям в мехах?
Берко скалит зубы.
– Никаких мехов. Мессия поклялся бобрам, что мехов не будет.
Освещенные древним светом древнего газового светильника на древнем кованом кронштейне, толкутся перед домом лидера, дожимают конец недели некие неясные недоумки, добровольные стражи, отравляющие жизнь паре биков, торчащих по обе стороны от входной двери. Каждый из этих бездельников настоятельно рекомендует остальным вернуться домой и благословить свет субботы в семейном кругу, оставить ребе в покое, позволить ему мирно вкусить вечерней трапезы в канун субботы, трапезы субботней. Каждый якобы уже вот-вот уходит, каждый топчется, толчется, все кучкуются, жужжат, обмениваются стопроцентно истинными свежесотканными и модифицированными байками о чудесах и пророчествах, о новых придирках канадского правительства к иммигрантам, о деталях воинственного танца с томагавком, исполненного вопящим индейским вождем на крыше «шевроле».
Ритмичное поскрипывание галош Цимбалиста действует на них как вой пикирующего бомбардировщика. Они вздрагивают, частично рассеиваются, шипя, как дырявая шарманка. Полвека живет среди них мудрец-многознайка, стал необходимой местной достопримечательностью, но остался чужаком. Он колдун, жужу-вуду шаман; его пальцы на струнах, обтягивающих округ; его ладони черпают пригоршнями их души каждую Б-жью субботу. Его клевреты, венчающие телефонные столбы собою и арматурою, могут заглянуть в каждое окно, подслушать каждый телефонный разговор. Так, во всяком случае, утверждают эти люди, заспешившие по домам и собирающиеся последовать за уже удаляющимися.
– Позвольте, любезнейший… Проходим, проходим… – Цимбалист приближается к лестнице, окаймленной коваными перилами с причудливыми завитушками растительного орнамента. – Прошу вас, друг Бельски…
Люди расступаются перед Цимбалистом, как будто он несется к ведру воды, чтобы сунуть в него свой вспыхнувший рукав. Толпа еще не сомкнулась за многознатцем, а они уже замечают следующих в его кильватере Ландсмана и Берко Шемеца. Жужжание сменяется молчанием такой густоты и интенсивности, что Ландсман ощущает его давление на висках. Он слышит шипение тающих на колпаке фонаря снежинок. Молчание массы монолитно, гомогенно, но взгляды радуют разнообразием. «Крутые» и невинные, иронические и сардонические, а также пустые настолько, что высасывают воздух из легких Ландсмана. Молчание взорвалось еле слышным шепотом:
– Вон у него молоток под полой…
Детективы Ландсман и Шемец желают собравшимся радостей субботы и обращают взгляды к бикам, застывшим перед дверью. Сладкая парочка плотных, рыжих, курносых парней с глазами навыкате и густыми бородами цвета прожаренного свиного бекона. Пара рыжих Рудашевских, потомственных рыжих, потомственных биков, воспитанных в простоте и легкоголовости, силе и легконогости.
– Доброй субботы вам, профессор Цимбалист, – приветствует левый Рудашевский.
– И вам, друг Рудашевский. Жаль мне беспокоить вас в столь мирное время. – В подтверждение своих слов местный многознатец поправляет съехавшую набок шапку. Начав цветасто и бодро, он порылся в ящике своего сознания и вдруг обнаружил, что запас слов иссяк. Ландсман сунул руку в карман. Цимбалист как будто заснул, стоит, словно загипнотизированный, обмякший, возможно, обдумывая, не шахматы ли причиной того, что милый мальчик сбился с верного, Богом определенного пути, и того, что ему, Цимбалисту, придется поведать отцу окончание истории. Ландсман касается плеча Цимбалиста, пальцы его смыкаются вокруг холодного стеклянного горлышка реквизированной бутылки канадской водки. Он сует бутылку в когти старого хрена и не убирает своей ладони, пока не чувствует, что дед узнал сосуд и прочно вцепился в него.
– Ну, Йоселе, детектива Шемеца узнаешь, конечно, – вступает в действие Берко, прикрывая глаза ладонью, защищаясь от света фонаря.
Шайка сзади забормотала и зашевелилась, чуя быстрое развитие каких-то соблазнительных и неблагопристойных событий. Ветер тоже забеспокоился, взметнул снежинки.
– Детектив, – проклевывается правый Рудашевский, брат Йоселе, его кузен, а может, и то и другое одновременно. – Мы уже слышали, что вы нас навестили.
– Детектив Ландсман, мой партнер, – представил Берко напарника. – Прошу вас, информируйте рабби Шпильмана, что нам необходимо увидеться с ним ненадолго. Момент, другой… Поверьте, мы не стали бы беспокоить его в такой час, если бы не чрезвычайная важность вопроса.
«Черные шляпы», даже вербоверы, обычно не мешают представителям полиции выполнять свои обязанности в Гарькавы или на острове Вербов. Не помогают, но и палки в колеса не суют. С другой стороны, лезть в дом могущественного рабби в канун священного момента, наступления субботы… Уж очень веская причина нужна для этого. Например, сообщить ему, что умер сын его единственный.
– Момент времени ребе… – весомо повторяет один из Рудашевских.
– Имей вы и миллион долларов, уважаемый детектив Шемец, – заговорил второй, пошире в плечах и поволосатее на кулаках, прижимая кулак к груди, – и то, с позволения сказать, не купить бы вам момент времени ребе, извините за образность.
Ландсман пихает Берко в бок.
– Миллион небось не захватил?
Берко ответил напарнику более существенным тычком локтя. Ландсману не приходилось патрулировать темные улицы «черношляпников» в ранние дни полицейской службы, не приходилось отводить глаз от неприязненных взглядов и вязнуть во враждебном молчании, способном сокрушить корпус глубоководной субмарины. И вообще, Ландсмана забыли научить, как себя прилично вести.
– Ребята… Йоселе, Шмерль, я тоже хочу поскорее домой, к семье, – задушевно воркует Шемец.
Йоселе проверил прочность своей беконной бороды. Второй бик начал какой-то весьма негромкий монолог в свою бороду, в скрытый там малый микрофончик. Вслушавшись во что-то, не то в шум в ушах, не то в ответ, прозвучавший в капсуле микронаушника, он произнес уже громче и разборчивей:
– Позволительно ли узнать, какое дело привело уважаемых офицеров полиции к дому ребе в столь поздний час?
– Идиоты! – медведем ревет подогретый водкой Цимбалист. Он колесит на кривых ногах, как цирковой медведь на моноцикле, между братьями Рудашевскими. Затем определяется с целью, хватает за лацканы пальто Йоселе и исполняет с ним какие-то замысловатые танцевальные па: влево и вправо, в гневе и в горе. – Менделе, Менделе их привел сюда! Менделе!
Стоящие рядом, перед домом Шпильмана, люди имеют свое мнение. Они его высказывают, они комментируют, критикуют, однако делают это весьма негромко, а тут и вовсе смолкают. Жизнь с воздухом проникает в их легкие, соплями хлюпает в носах, урчит в кишечнике. Жар газового фонаря испаряет снег. Воздух звенит, как несчетные множества микроколокольчиков. И Ландсман ощущает в этом воздухе нечто, заставляющее его руку тянуться к затылку. Да, он торгует энтропией, не верит ни во что, недоверчив по профессии и в силу личной склонности. Небо с его точки зрения – халтурная поделка, Бог – пустое слово, а душа… душа, в лучшем случае, заряд внутренней аккумуляторной батареи. Но за эти три секунды молчания, последовавшего за выкриком Цимбалиста, за именем блудного сына, Ландсману показалось, что нечто парит, трепещет над ними. Порхает, касаясь их невидимым крылом. Возможно, осознание того, что привело этих двух детективов сюда в неурочный час. Или старая сила имени, которым заклинали будущее, имени, воплощавшего их надежды. А может быть, Ландсману просто пора толком отоспаться в отеле, где нет убитых евреев.
Йоселе повернулся к Шмерлю, смял тесто лба своего, придерживая Цимбалиста в двух вершках над крыльцом с безмозглой нежностью сильного и безжалостного самца. Шмерль пробубнил еще что-то, отозвавшееся в невидимых глубинах дома ребе. Он посмотрел вправо, влево, переглянулся с сидящим на крыше музыкантом – на крыше дома ребе всегда сидит человек с полуавтоматической мандолиной – и открыл тяжелую дверь. Йоселе осторожно, даже калоши не шлепнули, поставил старого Цимбалиста на пол, по-отечески потрепал его по щеке.
– Прошу вас, детективы.
Прихожая сплошь деревянная. Стены закрыты панелями, слева ведущая наверх деревянная лестница, пол, потолок – все из какой-то странной узловатой-свилеватой светлой сосны. Вдоль противоположной входу стены вытянулась скамья из такого же дерева, покрытая пурпурной бархатной подушкой, на которой за годы службы этой мебели образовались потертости от регулярных контактов с вербоверскими задницами.
– Прошу уважаемых детективов подождать здесь.
Произнеся эту фразу, Шмерль вместе с Йоселе возвращаются на пост, оставив Ландсмана и Берко под ненавязчивым надзором третьего Рудашевского, прислонившегося к ограждению лестницы.
– Присаживайтесь, профессор, – предложил этот внутренний Рудашевский.
– Спасибо, не хочу, – отказался Цимбалист.
– Вы в порядке, профессор? – поинтересовался Берко, прижав ладонью предплечье деда.
– Гандбольное поле, – высказывается в ответ Цимбалист. – Кто сейчас играет, в гандбол?
Внимание Берко привлекло что-то, оттягивающее карман его собеседника. Ландсман же повернулся к маленькому ящичку для информационных материалов у самого входа. Он набит красочно оформленными брошюрками двух наименований. Первый вид брошюр называется «Кто такой вербоверский ребе» и сообщает читателю, что он находится в официальном приемном холле, что семья пользуется иным, находящимся с другой стороны дома, как у президента США. Второе издание носит титул «Пять великих истин и пять больших неправд о вербоверском хасидизме».
– Я в кино видел, – комментирует Берко, заглядывая через плечо Ландсмана.
Скрипит лестница. Рудашевский докладывает, как ресторанный лакей о подаче очередного блюда:
– Рабби Баронштейн.
Ландсман знает Баронштейна лишь понаслышке. Еще один вундеркинд, со степенью юриста вдобавок к смихе раввина. Женат на одной из восьми дочерей ребе. В жизни не фотографировался и не покидал острова Вербова, если не верить россказням фантазеров и злоязычников о его вылазках в какой-нибудь тараканий мотель Южной Ситки для расправы над какой-нибудь белой вороной или черной овцой стада.
– Детектив Шемец, детектив Ландсман, я Арье Баронштейн, габай ребе.
Ландсман дивится молодости Баронштейна, усугубленной его моложавостью. Ему явно не более тридцати. Высокий узкий лоб, черные глаза твердые, как осколки могильной плиты. Девичий рот скрывает мужественная соломонова борода с тактичными декоративными проблесками седины, маскирующей несолидный возраст. Баки дисциплинированно и скромно уставились вниз. Выглядит Баронштейн апологетом самоотречения, но одежда выдает пресловутое вербоверское стремление к шику. Икры в белых чулках и шелковых подвязках выпуклые, мускулистые. Узкие ступни в вычищенных черных вельветовых шлепанцах. Сюртук явно лишь недавно из-под иглы «Мозес и сыновья» на Аш-стрит. Скромностью выделяется лишь простая вязаная кипа, из-под которой торчит щетка волос, напоминающая проволочный ротор подметальной машины. Лицо его не выражает осторожности и осмотрительности, но Ландсман замечает на физиономии молодого раввина следы тщательно стертых осторожности и осмотрительности.
– Ребе Баронштейн, – бормочет Берко, снимая шляпу. Ландсман повторяет действия Берко.
Баронштейн держит руки в карманах сюртука, выполненного из сатина, с велюровыми отворотами и клапанами на карманах. Он изображает непринужденность, но не так-то просто изображать непринужденность и естественность, удерживая руки в карманах.
– Вы чего-то желаете? – интересуется Баронштейн. Он изображает взгляд на часы, высунув их из рукава хлопковой в рубчик рубашки на период, достаточный для демонстрации надписи на циферблате: «Патек Филипп». – Уже поздно.
– Мы пришли, чтобы побеседовать с ребе Шпильманом, рабби, – сообщает Ландсман. – Если вы так цените свое время, то мы не станем понапрасну задерживать вас.
– Я не о своем времени забочусь, детектив Ландсман. И хочу заявить вам, что если вы собираетесь проявить в этом доме неуважительное отношение и неподобающее поведение, коими уже успели прославиться, то долго в этом доме не задержитесь. Это вам ясно?
– Полагаю, вы меня спутали с другим детективом Меиром Ландсманом. Я же прибыл исключительно для выполнения своего служебного долга.
– Я так понимаю, что вы здесь в связи с расследованием убийства. Могу я поинтересоваться, каким образом это затрагивает ребе?
– Нам нужно говорить с ребе, – настаивает Берко. – Если он решит, что ваше присутствие необходимо, то мы ничего не имеем против этого. Но, не примите в обиду, мы пришли не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы. И не для того, чтобы отнимать ваше драгоценное время.
– Я не только советник ребе, детектив, я еще и его адвокат. Вы это знаете.
– Да, мы знаем это, сэр.
– Мой офис через площадь. – С этими словами Баронштейн подошел к двери и открыл ее, как добросовестный швейцар. Снег обрадовано рванулся в дверной проем, сверкая в свете газового фонаря фальшивым золотом. – Уверен, что смогу удовлетворительно ответить на все ваши вопросы.
– Баронштейн, щенок, сгинь с дороги!
Сам Цимбалист еще держится на ногах, но шапка вот-вот покинет его голову, свалится на пол или в глубины его необъятной дохи, разящей нафталином, водкой и печалью.
– Профессор Цимбалист! – Тон Баронштейна полон достоинства и упрека, но глаза навострились. Он в жизни не видел Цимбалиста проявляющим хоть какие-то эмоции. Этот феномен его явно заинтересовал и потребовал разъяснения. – Воздержитесь…
– Ты рвался на его место – что ж, теперь получил. Как себя чувствуешь? – Цимбалист шатнулся ближе к габаю. Пространство между ними пересекает множество струн, силков, ловушек. Но в этот раз многознатец, кажется, не нашел нужной карты. – Он и сейчас живее тебя, салага, пешка, моська…
И старик рванулся мимо Ландсмана и Берко, вытянув руку не то к балясине лестничных перил, не то к горлу габая Баронштейна. Берко схватил Цимбалиста сзади за пояс дохи и удержал от порыва вперед и на пол. Баронштейн не дрогнул.
– Кто? – спросил Баронштейн. – О ком мы говорим? – Он глянул на Ландсмана. – Детективы, что-то случилось с Менделем Шпильманом?
Впоследствии Ландсман и Берко, разумеется, перебирали события по косточкам, но тогда первое впечатление было такое, что Баронштейн сильно удивился подобной возможности.
– Профессор, – сказал Берко, – спасибо за помощь. – Он застегнул куртку Цимбалиста, пиджак, запахнул доху и перехватил ее потуже поясом. – Вам пора отдохнуть. Йоселе, Шмерль, пусть кто-нибудь проводит профессора домой, пока жена его не спохватилась и не вызвала полицию.
Йоселе подхватил деда под руку и повел вниз по ступеням.
Берко закрыл дверь, отрезал доступ холоду.
– А теперь ведите нас к ребе, советник.
16
Рабби Хескел Шпильман – человек-гора, гигантский опрокинутый торт, гипертрофированный домик из мультика, в котором закрыты окна и оставлен открытым кран на кухне. Его слепил пацан или, скорее, группа малышей, слепых от рождения сирот, никогда человека не видевших. Они присобачили культи рук и ног к культе тела и нахлобучили куда попало калабаху головы. Любой толстосум может обтянуть свой «роллс-ройс» тонкой тканью, просторами шелка и бархата, ушедшими на сюртук и штаны ребе. Потребовались бы совместные мозговые усилия восемнадцати величайших мудрецов истории, чтобы рассудить, порожден ли могучий зад ребе безднами глубин, создан ли человеком или сотворен Богом. Встанет ли он, сядет ли – разницы вы не заметите.
– Предлагаю формулы вежливости опустить, – начинает беседу ребе.
Голос его высок и звучит несколько комично: голос типичного ученого мужа, каковым в былые времена и являлся Хескел Шпильман. Ландсман слышал как-то, что это вроде из-за внутренней секреции. Железы какие-то. Говорили также, что ребе вербоверов, при всей своей громадной массе, блюдет строжайшую диету аскета: бульончики да корешки, да корочка сухая. Но у Ландсмана свое видение, и он представляет ребе в виде шара, раздутого ядовитыми газами насилия и коррупции, видит во чреве монстра башмаки и сердца людей, недопереваренных машиной судопроизводства.
– Присаживайтесь и скажите, что привело вас ко мне.
– Да, разумеется, ребе, – отвечает Берко.
Каждый из них занимает стул перед столом ребе.
Кабинет – ну чисто имперская Австро-Венгрия. Необъятные левиафаны из красного дерева, черного дерева, розового дерева и всякого иного экзотического материала, каждый размером с кафедральный собор столичного города. В углу при двери возвышаются знаменитые вербоверские часы, спасенные из старого дома на Украине. Пропавшие при падении России, всплывшие в Германии, пережившие атомную бомбардировку Берлина в 1946 году и все последующие потрясения.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41