А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Герцогу все равно, у кого в руках меч, но, как и любой моряк, он привык уважать чужие традиции. Палач обязательно должен назвать казнимому свое имя, а осужденный — признать за ним право умертвить себя, иначе в посмертии боги могут обвинить палача в убийстве.Палач удивлен — не ожидал услышать положенные обычаем слова в этой варварской стране, да еще и на родном языке.— Имя мне Горах, и Гартах был мой отец и наставник.— Жизнь моя на лезвии твоего меча, Горах, сын Гартаха.— Смерть твоя в моих руках.Немногочисленные женщины в толпе вздыхают и отводят взгляды. Убытки — убытками, об этом пусть отцы и мужья беспокоятся, а им жалко красавца-мятежника. Может, и впрямь, помилуют? Соразмерно все в сотворенном мире: на слабость есть сила, на горе — радость, на страх — отвага, на ненависть — любовь. По разумению Семерых отмеряются сроки, исполняются обеты, завершаются пути. Так завершился и этот путь, из рождения в посмертие. Жрец Келиана закончил читать наставление, подошел к осужденному и провел по лицу герцога черным пером, окончательно отделяя его от мира живых, предавая во власть бога смерти. Квейг быстро глянул на балкон, с облегчением заметил пустующее кресло наместницы. Хорошо, что ее здесь нет. Опустился на колени перед плахой, положил голову. Дерево успело нагреться на солнце и теперь пахло смолой. Палач несколько раз рассек воздух над его головой, показывая толпе свое мастерство и разминая руки. Квейг прикрыл веки — солнце так ярко отражалось от витражного окна, что отвыкшие от света глаза слезились. Что же все-таки случилось с тем витражом из кабинета Иннуона? Вызолоченный парус стремительно приближался к нему, летел над волнами, не касаясь их, Квейг уже почти что разглядел выписанное старыми рунами название на борту, когда меч свистнул третий, последний раз. CX Уже неделю Леар Аэллин жил в королевском дворце. Теперь, когда все затихло, Энрисса могла бы оставить мальчика в Инхоре, под опекой Ланлосса Айрэ, но уступила настойчивым просьбам Хранителя. Старый Дью и в самом деле считал, что маленького герцога отметил Аммерт, хотя наместница и терялась в догадках, как он умудрился в этом удостовериться на расстоянии — не иначе вещий сон приснился. Впрочем, оно и к лучшему — пусть генерал Айрэ своих детей растит, только-только у него жизнь наладилась: любимая жена, законного наследника ожидают, старшего мальчика ведь пришлось объявить бастардом, чтобы получить развод. Дочь, правда, отдали в орден на воспитание, но из уважения к генералу Айрэ ведьмы оставили ей родовое имя и позволили навещать семью. Все вроде бы прекрасно, но вот особого счастья Энрисса во взгляде непобедимого генерала Айрэ не заметила. Нет уж, пусть герцог лучше растет в столице, а Ланлоссу и без того хватит. Недаром она отдала сыновей Квейга Старнису и Риэсте, а не графу Инхор. Детей нужно растить с любовью, а в Ланлоссе Айрэ накопилось слишком много горечи.Вчера в тронном зале ей представили маленького герцога Аэллин. Она не успела особо приглядеться к ребенку, заметила только, что тот унаследовал родовые черты. С первого взгляда не ошибешься — персиковая кожа, черные бархатные глаза, тонкие губы, в движениях — детская порывистость и, при этом, безупречная гармония. Бело-голубой камзол с серебряной отделкой сидит, как в форме отлитый. Красивый мальчик… вырастет в красивого мужчину. И уже умеет нравиться: улыбается так, что на душе становится теплее.Сегодня Хранитель попросил ее придти в библиотечную башню, в его личные покои. До сих пор Энрисса там не бывала; сейчас она недоумевала, почему нельзя было встретиться в кабинете. Вроде бы все уже уладили: мальчика Хранитель взял в ученики, в Аммертов день будет церемония посвящения. Злосчастную книгу старик прочитал и запрятал в самое дальнее хранилище, согласившись с наместницей, что Аред не имеет к сему труду никакого отношения, а управа на эльфов может пригодиться. Конечно, пока таким мечом противника зарежешь, из себя всю кровь выпустишь, добавил он, но книгу спрятал. И вот теперь — просит о тайной встрече.Поколения Хранителей с давних пор жили на верхнем ярусе библиотечной башни. Взобравшись по лестнице на самый верх, Энрисса искренне пожалела, что старик так привержен традициям. Отдышавшись и приняв подобающий вид, она вошла в более чем скромное жилище — большая круглая комната, узкая кровать, прикрытая пестрым пледом (сейчас на этом пледе спал, раскинув по подушке руки, маленький Леар), несколько полок с книгами, здоровенный сундук, и, под окном — письменный стол, на край которого присела незнакомая ей рыжеволосая эльфийка. Энрисса окончательно перестала что бы то ни было понимать. Она только собралась спросить, что все это значит, как из-за деревянной ширмы, отгораживающей добрую треть комнаты, появился Хранитель. Он торопливо поклонился:— Прошу простить меня, ваше величество, подготовка потребовала больше времени, чем я ожидал, — он осторожно положил на стол два металлических обруча, один побольше, другой поменьше.Энрисса никак не могла опознать металл: не золото, не серебро, точно не медь, не железо, больше всего похоже на платину, но отливает несвойственной для благородного металла зеленцой. Эльфийка тем временем соскользнула с облюбованного краешка стола, вышла на середину комнаты и присела в реверансе. Хранитель церемонно простер руку:— Позвольте представить вам моего старинного друга, Далару Пылающую Розу.Энрисса кивнула:— Хранитель, я, несомненно, рада встрече с вашей подругой, но для чего такая таинственность? И что здесь делает мальчик?— Ваше величество, — голос эльфийки оказался с неожиданной хрипотцой, словно она только что оправилась от простуды, — этот мальчик и есть причина нашего знакомства. Уважаемый Ралион, — к удивлению Энриссы, Далара, похоже, знала настоящее имя Хранителя, — считает, что Леара нужно немедленно убить. Я же верю, что, приняв должные меры, этого можно избежать.Наместница опустилась на стул:— Вы оба сошли с ума или только Хранитель?— К сожалению, ваше величество, ситуация не располагает к шуткам! Я согласился, чтобы вы решили судьбу мальчика. Когда речь идет о судьбе мира, принимать решения должно правителям, а не мудрецам.— Что здесь происходит? — Наместница была как никогда близка к потере терпения.Хранитель вздохнул:— Вы хотите знать, кто убил герцога Суэрсен и его жену?— Мне казалось, вы считаете, что это сделала я.— Я считал. Но теперь знаю правду. Видите ли, перед тем, как взять мальчика в ученики, Хранитель, используя силу Аммерта, заглядывает в самую глубину его души, дабы окончательно удостовериться, что отрок готов к служению. И то, что я увидел… Вам стоит посмотреть на это своими глазами.— А кто убил сына герцога, вы тоже знаете?— Я знаю, — спокойно ответила эльфийка, — но об этом позже.Она подхватила спящего мальчика под мышки, посадила его на кровати, хранитель приладил один обруч на голову ребенку, второй протянул наместнице:— Вы позволите? Это совершенно безопасно.Энрисса кивнула — ради того, чтобы узнать, кто все-таки убил герцога, она была бы готова и подвергнуться опасности, если требуется. Хранитель осторожно надел обруч на ее голову и приказал:— Закройте глаза, ваше величество, и не пытайтесь проснуться. * * * Леар задремал на подоконнике — он даже не заметил, как охранник поднял его на руки и отнес на кровать. Все эти дни он вообще слабо различал явь и сон, границы стерлись, открыты ли глаза, закрыты ли — больше не имело значения. Он все время видел перед собой рассыпающуюся искрами лунную дорожку, и отчаянье сжимало сердце: он отпустил Элло одного, и брат упал вниз. Леар знал почему-то, что дорожка никогда бы не рассыпалась под его собственными ногами, вместе они дошли бы до конца. А теперь Элло нет, и мальчик чувствовал, что падает в пропасть, но никак не может достигнуть дна, и совершенно взрослый ужас подсказывал ему, что это падение будет тянуться всю жизнь. Одиночество и чувство вины сжигало изнутри, внешне бесстрастный, он корчился на внутреннем огне, пытаясь дотянуться до брата, но Элло не отвечал. И все же Леар не прекращал попыток, падение не может длиться вечно, не должно, вопреки страху, вопреки мраморной крышке гроба, вопреки бледному лицу отца, он найдет Элло, и они снова будут вместе. В пять лет Леар мог позволить себе не признавать беспощадное слово «невозможно». И он снова и снова дергал за оборвавшиеся нити, связывавшие его с братом, снова и снова протягивал руку в пустоту, сквозь облако искр, точно зная, что рано или поздно его пальцы встретят в пустоте другую руку. И когда, наконец, это случилось, он не удивился, только сильно-сильно сжал протянутую ладонь: — Ну где ты был так долго? — Я не помню, — тихий голос Элло терялся в темноте. — Тут так холодно, — пожаловался он брату, — я никак не могу согреться. — Возвращайся! — Потребовал Леар, — мне плохо. — Я не могу! Я хочу, но не могу, — в голосе звучала безнадежность. — Но ты должен вернуться! — Настаивал Леар, он не понимал, почему Элло совсем рядом, но не может вернуться по-настоящему, чтобы все было как раньше. — Я вернусь, — все так же тихо ответил брат, и на какой-то миг его голос показался Леару чужим, неприятно-колючим, но наваждение тут же исчезло, — пусти меня, и я вернусь. Твоя рука — слишком мало. Леар не понимал, чего от него хотят — разве он мешает Элло вернуться? Да он только об этом и мечтает! Он крепче сжал руку брата и потянул его к себе: — Иди сюда! — Голос был готов прерваться плачем. И Элло подошел. Леар по-прежнему не видел брата, только знал, что он здесь, совсем рядом. Теперь он тоже ощутил ужасный холод, о котором говорил Элло, холод настолько сильный, что он обжигал сильнее огня. В первый миг мальчик едва не отпрянул от неожиданной боли, но опомнился, и притянул брата к себе, обхватил его обеими рукам, словно боясь, что их снова оторвут друг от друга. Боль стала нестерпимой, Леар не сумел сдержать крик, голос Элло, повторявший «я иду», снова показался чужим, словно в горле брата поселилась змея и с шипом выплевывала слова в облачках жгучего яда. Мальчика опутали сотни невидимых щупальц, раскаленной проволокой пронзивших кожу и тянущихся дальше, в глубину, к сердцу. Теперь он не смог бы высвободиться, даже если бы захотел, невидимая сеть прочно связала его, заставив оцепенеть. Знакомый и чуждый одновременно голос с присвистом убеждал, уговаривал сдаться, уступить, открыться — и тогда они снова будут вместе. Леар уже понимал, что ЭТО, вползающее в него, не Элло, не его брат, не может быть его братом, Элло никогда бы не сделал ему так больно. Но он уже не мог ничего исправить — они непоправимо, неизбежно, неумолимо сливались в единое целое. Наверное, он все-таки кричал, потому что конец кошмару положил стражник, растолкавший извивавшегося во сне от боли мальчика. Леар с трудом сел на кровати, с ужасом уставился на свои руки, все еще не веря, что это был только сон, что его руки не покрыты ожогами, а из ран не сочится кровь. А самым большим наслаждением оказалась тишина: охранник что-то торопливо втолковывал прибежавшему лекарю, няня тормошила мальчика, спрашивала, что с ним, Леар не отвечал, улыбаясь во весь рот. Этот шум не мешал наслаждаться настоящей тишиной — змея, проглотившая его брата, или брат, превратившийся в змею, чем бы ОНО ни было, но это существо, наконец, замолчало. Энрисса разделяла каждое из этих чувств: и одиночество, и веру, и страх, и надежду, и наслаждение. Хранитель зря беспокоился — она не собиралась открывать глаза, вырываться из чужого сна, наоборот, жадно впитывала в себя пьянящие яркостью ощущения, уже не разделяя, где она, где Леар, где покойный Элло, наслаждаясь триединством. Теперь она понимала, что такое узы Аэллин: это избавление от одиночества навсегда — даже за гранью смерти. Мальчик приближался к матери — медленно, как будто борясь с испугом, он все-таки подошел, стал перед нею, неуверенно позвал: — Мама? — он с трудом узнавал в этой бледной неподвижной женщине, чье лицо утратило все краски, и даже темные волосы как бы потускнели, свою красавицу-мать. Та ответила не сразу, она медлила, словно не верила своим глазам, потом по ее лицу пробежала прежняя улыбка, скулы пошли красными пятнами, она протянула сыну руку: — Элло, слава богам. Мальчик вцепился в ее руку, прижал к щеке и замер, уткнувшись в материнские колени. Тянулись мгновения, он ждал — мама поймет, что ошиблась, и сейчас она позовет его — но Соэнна молчала. Что-то сказала няня, мама ответила — но так и не окликнула его, Леара. И тогда страх, что она так и не узнает его, вырвался криком: — Я не Элло, мама! Я Леар! Что происходит, мама ведь никогда не путала их? Страшное подозрение впервые в жизни закралось в его душу: она не хочет, чтобы он был Леаром! Она не любит его! Ей нужен Элло, только Элло… и мальчик заплакал. А вкрадчивый голос заглушал судорожные всхлипывания, шептал в уши: да, ты прав, ты все понял, наконец-то все понял. Она не любит тебя, она плохая, теперь ты видишь? И Энрисса не сомневалась: конечно, мать не любит его. Кто это придумал, что матери обязательно любят своих детей? Ее мать тоже не любила свою единственную дочь, иначе бы не умерла так рано, не оставила ее одну. Отец улыбнулся сыну: — Однако, милорд, вы выросли. Леар зарделся от удовольствия: в самом деле, его ноги, прежде болтавшиеся в воздухе, теперь доставали до пола, когда он сидел за обеденным столом. Но тот же самый тихий голос, ставший уже привычным, прошептал: «Он только сейчас заметил. Ты не нужен ему, Леар, он так редко видит тебя, что ничего не замечает. Ты можешь вырасти, а можешь умереть — он ничего не заметит. Он и сейчас не думает о тебе, он даже не смотрит на тебя, ему нужна она» И Леар перехватил взгляд, которым его отец смотрел на его мать, и краска от похвалы сгустилась в краску стыда и возмущения. Он не мог понять, что так возмутило его в этом взгляде, но всеми порами кожи чувствовал что-то омерзительное и противное, запретное и волнующее, что-то, связывающее этих двоих между собой и исключающее его. В этот миг он как никогда раньше был чужим здесь. Герцог, как обычно, ничего не заметил. Он с довольной улыбкой смотрел на сына, потом снял с пояса кинжал в металлических ножнах: — Вы достаточно выросли для настоящего оружия. Деревянные мечи оставим для малышей, — он протянул сыну кинжал. Мальчик, моментально забыв о том, что еще миг назад чуть ли не ненавидел своего отца, с замиранием сердца подставил ладони: — Это м-мне? — Кому же еще? Да, да, как же мудр этот голос! Он прав, он прав во всем! Отцы тоже не любят своих детей, плод мимолетного вожделения, что служит потом для удовлетворения мужского тщеславия. Ну почему ей никто не объяснил эту простую истину в детстве — так, как Леару? Почему она послушно исполняла отцовскую волю, плакала, когда он был недоволен, год за годом пыталась заслужить если не любовь, то хотя бы похвалу? Леар не спал. Он лежал, откинувшись на подушку, и слушал тишину. Он ждал, ждал, с каждой минутой теряя терпение. Днем голос, звучавший в его мыслях, только подсказывал, помогал ему самому догадаться, понять что-то важное. Ночью голос беседовал с ним, рассказывал удивительные истории о далеких землях, о других мирах, где живут люди, не похожие на людей, о подземных городах, залитых светом ярче солнечного, о летающих кораблях и пылающих звездах. Мальчик с жадностью впитывал знания, понимая, несмотря на свой малый возраст, что никогда не сможет никому рассказать про чудесные картины, возникающие перед его глазами… ему не поверят, а то и начнут лечить. Но этой ночью Леар жаждал не рассказа, а разговора. Он никак не мог забыть о чем думал весь день: он не нужен ни отцу, ни матери. Леар не хотел этому верить, он надеялся, что голос ошибся, и что сейчас все станет на свои места. Мама и папа не могут не любить своего сына. — Ты так уверен в этом, мой мальчик? — Но они любили меня! — Это было раньше, пока вас было двое, а теперь ты один. — Но я не один! — Они не знают об этом. — Я скажу им! — И лекарь будет поить тебя горькими травами, а жрец читать молитвы, чтобы боги вернули тебе разум. Леар вздрогнул: — Но я не могу так больше, и Элло не может. Он не может все время прятаться. Сегодня утром он вышел, и мама узнала его. Она так обрадовалась… что это он, а не я! — Да, это опасно. Вас двое, но люди видят только одного. Люди боятся всего непонятного. Леар вздрогнул: — Та эльфийка на празднике, она тоже так говорила. Голос стал ближе и доверительнее, словно невидимый собеседник присел на край кровати: — Тебя уже боятся, Леар. Ты знаешь, что люди делают с теми, кого боятся? Страшные картины сменялись одна другой: люди, прикрученные цепями к столбам, сгорали на огне, метались по кругу, пытаясь закрыться руками от летящих в них камней, кричали в руках палачей. Их разрывали на части лошадьми и топили в нечистотах, вешали и погребали заживо, избивали и обливали грязью, ослепляли и клеймили, и будучи бесконечно далеко, Леар чувствовал их боль и страх, их гнев и отчаянье, их одиночество, и, самое страшное — их стыд за свою непохожесть на других.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69