А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– После чего мы отправимся вместе с Сильвией и Пенни обедать?
– Нет, клянусь, ничего такого я не имел в виду!
Во взгляде Роя я не узрел ни кристальной честности, ни уязвленности тем, что его честность поставлена под сомнение, а это в целом означало, что он искренен или, прямо скажем, почти.
– Как вам Гилберт Александер? – продолжал он. – Ну, помните, тот парень, который…
– Да-да, чернокожий. Нормально. А что, собственно?
– Он подъедет за мной на машине. Я обещал, что угощу его в баре и покажу клуб. Не возражаете против его общества?
– Ни в коей мере, а вы не опасаетесь, что он сочтет «крэгговскую» атмосферу фашистски-расистской?
– Ну нет, не думаю! Я все ему объяснил.
– Объяснили, что внешне – так, а на самом деле – нет?
– Он скандалить не станет! – заверил меня Рой.
В истории наших с Роем взаимоотношений я уже привык играть роль универсального публичного громоотвода. Его сегодняшнее использование меня казалось в перспективе не столь эксплуататорским и в этом смысле не сродни той услуге, на которую я ему намекнул минуту назад. Пока Рой ставил новую пластинку Ойстраха, а я относил мусорное ведро, я осознал всю полноту своей предполагаемой роли в этой услуге: не только громоотвод, не просто ширма, а мальчик для битья, телохранитель, соучастник позорного действа, слушатель бредятины о тех, кто имеет, и тех, кто хочет быть, а возможно, и прикрыватель отступления, вызыватель полиции, «скорой помощи» или той же несчастной пожарной команды. Мысленно вновь пройдя весь этот перечень, я стал настраивать себя не упоминать вслух об этой услуге.
– Ну так как, Даггерс?
– Рановато, вам не кажется? Не могу же я полтора часа дуть шампанское, а потом отправляться работать!
– Чертовски приятная погода. А не пройтись ли нам пешком прямо до эстакады или хотя бы до канала?
На Эджвер-роуд было пыльно, ветренно и шумно, но так солнечно, что даже высотные кварталы на западной стороне смотрелись пригодными для жилья, создавая иллюзию, будто в них и возможна самая что ни на есть распрекрасная жизнь. Автобусы казались еще красней и массивней, грузовички с прицепами, дребезжа и подпрыгивая, стремились будто к какой-то высокой цели. Я спросил:
– Что в ней такого особенного? То есть понятно, молода и все прочее, потом вы утверждаете, что она буквально во всем разбирается, но видел я ее всего лишь несколько минут, скажите, что в ней такого особенного?
– Насколько я могу судить, а судить в этом вопросе могу только я, особенное в ней – то, что она есть. Я встретил ее и стал с ней спать. Именно с ней, с Сильвией, ни с какой другой. Конечно же, молодость и осведомленность – вещи весьма существенные, но этими качествами обладает множество других девушек. А я встретил именно эту и именно с ней сплю. И еще очень существенно, что она мне не жена.
– Справедливо. Китти уникальна в своем роде.
– Да не Китти я имею в виду, идиот вы этакий! Я сказал: не жена, – а не Китти! А это совсем не одно и то же. Вот станете старше, сами поймете, что к середине жизни секс – это уже совсем не то, что в самом начале. По существу, как бы то же, если разобраться, даже, может быть, когда доходит до дела, и лучше, потому что с годами вы, вероятно, кое-чего набрались, способны лучше собой управлять и тому подобное, только теперь воздействие иное. И нет уже той оголтелой ебли как части бытия, где само воздействие чуть ли не одинаково важно, как то, что воздействует. Что бы ни воздействовало. Всякий гораздо больше времени тратит на то, чтобы ощутить воздействие всего этого, а не на сам процесс. Я говорю не про листание журнальчиков с голыми сиськами, орудуя при этом над своим членом, хотя без этого тоже не обойтись, и не только про то, сколько всего проносится в голове от взгляда, цепляющего птенчика, до определенного в этом направлении шага, хоть и тут всякого уйма. Нет, я говорю о том, чтоб, увидев собственную жену в ванной, заметив на улице птенчика, представить, как было бы с ней, или, читая в романе сексуальную сцену, представить себя на месте того, другого, или не представить, хотя почему бы нет, или встретить прежнюю любовь и поразмышлять на этот предмет, или прикинуть, как будет получаться лет через десять, если повезет дожить. И вдруг, о господи, выпадает удача!
Мы остановились на кромке тротуара на углу Сент-Джонс-Вуд-роуд, пережидая, пока не зажжется зеленый или не иссякнет движение. Рядом также пережидал мужчина лет тридцати в строгом черном костюме и темных защитных очках. Рой шагнул к этому субъекту и внезапно подхватил его под руку.
– Не волнуйтесь, старина! – воскликнул Рой. – Я вас переведу. Вы меня, конечно, извините, но, по-моему, с вашей стороны довольно опрометчиво выходить на улицу без палки. Кроме того, вам, разумеется, стоит подумать насчет собаки-поводыря. Говорят, это исключительные помощники. С ними познаешь совсем другую жизнь.
Поток машин ненадолго прервался, и не успел незнакомец опомниться, как Рой перевел его на противоположную сторону. Там человек вырвался:
– Какого черта, что за издевательство!
– Как вы разговариваете с человеком, только что переведшим слепенького через улицу? Какая неблагодарность!
– Вы спятили? Я вовсе не слепой!
– Тогда зачем вы в такой день в темных очках? Всякий здравомыслящий примет вас за слепого. Что ж, я перестарался! А все дурацкое сострадание.
– Послушайте, Рой, – сказал я, поравнявшись с ним, – день, как вы изволите заметить, довольно-таки солнечный!
– Солнечный, но не слишком! Это вам не август в Италии, а май в Англии.
– Согласен. Но для чьих-то глаз может быть и ярковато!
– Пусть так, но этот говнюк вовсе не потому напялил свои окуляры. Выставиться хочет! Нельзя им бесконечно все спускать с рук. Надо тыкать мордой. Нет, я согласен, лучше бы солнце не так светило. Но беда в том, что слишком редко подворачивается случай встретить ближнего, в самом деле нуждающегося, чтоб его перевели. Я уже года три предвкушаю такую возможность, и вот наконец представилась. Ну как ей было не воспользоваться?
Некоторое время мы шагали молча, потом я возобновил разговор:
– Вы рассказывали про свои сексуальные ощущения…
– Ах да! Так к чему я это все? Ага, помните, один малый у Джойса, по ночам бродя по городу, выкрикивал: «Голые бабы!» – специально, чтобы себя возбудить? И еще был в романе, кажется у одного француза, такой, у которого тут же вставало, стоило ему увидеть в колонке кратких объявлений: «Девушка двадцати лет». Впрочем, ну их всех к черту! Все мы по молодости этим грешили. В наши дни, я убежден, должно возникнуть нечто большее. Такое, чтобы секс по-настоящему волновал. Чтобы был изощренней, самобытней. По-моему, не важно как, важно, чтоб это было. Возьмем, к примеру, тех, кто, большую часть жизни прожив в скучнейшем и благопристойнейшем браке, под конец пускается в приставания к бойскаутам или выставляет свое хозяйство перед девчушками в электричках, – кажется, у Олдоса Хаксли есть что-то на этот счет. Ведь на самом деле вряд ли они занимались подобным изначально, так чтоб теперь, если приспичит, сказать себе: займусь-ка; нет, ничего подобного! Скорее, слова «девушка двадцати лет» уже не способны их возбудить. Ну, как призыв, что ли. Сама по себе девушка двадцати лет, может, их и возбудит, только это совсем другое. Послушайте, не знаю, как вам, а мне уже порядком надоело это пешее хождение. Ради бога, возьмем такси!
– Ну а ваш случай как с этим соотносится? – спросил я, когда мы сели в машину.
– Видите ли, как вы можете догадаться, я был на пути к этому. Порой, знаете ли, невольно приходится обдумывать многое заново, как бывает, скажем, когда выбираешь страну, куда эмигрировать, климат один – уровень жизни другой, ну и тому подобное. И говоришь себе: а не попроказничать ли напоследок? Столько возможностей, такие приятные, по нашим временам почтенные партнеры, относительно недорого. А иметь член – это так восхитительно, и что за образ! Вот что волнует. Беда лишь в том, что за ним всегда существо мужского пола. И тут, боюсь, в моем случае это неприемлемо. Есть еще способ истязания плоти. Я никогда всерьез этого не обсуждал. Положим, это возбуждает, ну и что из этого? Чтоб довести себя до экстаза, можно с таким же успехом играть в теннис или носки вязать. То же относится к таким проказам, как некрофилия и скотоложство. Даже говорить об этом не хочу. Воистину – из пушки по воробьям.
Я повернул голову и пристально взглянул на Роя: он сидел, подергивая то рукой, то коленом, то плечом, и бормотал как бы себе под нос.
– Ну… видите ли, «пушка» и «воробьи» здесь ни при чем, – словно оправдываясь, продолжал он. – Просто это меня не волнует. Надеюсь, вы понимаете?
– Да-да, я-то понимаю! Хотелось бы думать, что и вы понимаете. Я слушаю.
– Понимаю, черт побери! Словом, я буквально только что трахал эту самую девушку двадцати лет, но ситуация становится еще пикантней, если представить девушку двадцати лет вместе с мужчиной, по возрасту годящимся ей в деды, подразумевая при этом привкус подростковой преступности в восприятии обоих поколений. Да, кстати, я не говорил вам, что моя – девушка девятнадцати лет? Вот-вот, так я многим говорю. То есть тем, кому считаю нужным сказать. Однако, Даггерс, между нами говоря, на самом деле она – девушка семнадцати лет. Уверяю вас, это так вдохновляет!
– Боже милостивый!
– Стареющий мерзавец пытается возбудить в себе угасшую страсть, возрождая в памяти ранние сексуальные искания и одновременно вкушая всю прелесть недозволенности, растления малолетних, этот старый грязный развратник заманивает девчушку в заброшенную будку путевого обходчика и, потчуя жвачкой и дешевыми сладостями, заставляет скинуть трусики и удовлетворить его гнусную похоть. Именно так. Лучше и не скажешь. Прямо в самую точку.
Я все еще не мог оправиться от потрясения:
– Но ведь вы определенно рискуете!
– Да, и это тоже. Теперь ясно, почему не слишком стремлюсь показываться с ней на люди? Вообще-то, насколько мне известно, я не так уж чтоб нарушаю закон. Она не пьет, и, собственно говоря, как это ни жаль, скоро ей восемнадцать.
– И как на это реагируют ее родители?
Тут Рой стал клониться от меня куда-то вбок, словно торговое судно от таможенного катера.
– Э-э-э… видите ли, они дают ей полную свободу…
– О да, это заметно! А насчет вас они в курсе?
– Нет! – Рой рассмеялся нелепости такой мысли. – Им известно, что мужчины у нее имеются, но, гм…
– Вероятно, если они узнают про вас, вы окажетесь в дурацком положении? Где вы с ней были вчера вечером, до того как очутиться под моими окнами?
– На одной вечеринке. У ее друзей. Вполне надежное место.
– Кто ее родители?
– Ну, отец… э-э-э… банкир, – процедил Рой, всем своим тоном выражая презрение к профессии отца Сильвии, и добавил с притворным вздохом облегчения: – Приехали!
Мы спустились под горку, подъезжая к клубу «Крэгг». Рой отстранил плечом мою руку с деньгами, но когда с его ладони вниз скатился жалкий флорин, завопил так, как кричат в кино, срываясь вниз из окна небоскреба. Водитель включил двигатель, дал задний ход и проронил унылым фальцетом:
– Вы – сэр Рой Вандервейн?
– Да.
– Катились бы себе в Москву, если вам здесь обрыдло!
Такси унеслось прочь. Когда мы шли к крыльцу, Рой с тяжелым вздохом сказал:
– Нет смысла втолковывать таким, как этот, что я выступал против вторжения в Чехословакию!
– Ни малейшего. Все равно будет считать, что вам здесь не место.
– У него все извилины выпрямлены.
– Должно быть.
Мы вошли в просторный продолговатый холл, где потрескивал, вернее, ворковал телетайп. Рой направился к швейцару, поглядывавшему на нас из застекленной кабинки красного дерева. Какой-то тип с отвислым подбородком, вероятно член клуба, хотя по виду поп-сингер в обличье джентльмена из Сити, промелькнул мимо, направляясь к выходу. Я обвел беглым взглядом отдельные и групповые портреты, во множестве висевшие по стенам, в который раз ощутив всю шаткость тезиса о демографическом взрыве, поскольку, исходя из имевшегося поле зрения, человечество сто лет назад было явно многочисленней.
Рой догнал меня, и мы вместе пошли по крытому ковром, звучно скрипевшему под ногами коридору. В конце оказалась более просторная, чем холл, но равно высокая комната с таким множеством писчей бумаги и конвертов повсюду, какого в обозримом будущем вполне хватило бы, чтоб занять работой сотню трудолюбивых писцов, а в данный момент приютившая полдюжины одиноких мужчин, каждый из которых пребывал в той или иной степени оцепенения. Рой нажал кнопку звонка, появился моложавый официант в белом пиджаке и получил заказ принести шампанское. Внимательно оглядевшись, я перевел взгляд на Роя.
– Здесь удобно пережидать, – сказал он успокаивающе. – В промежутках между разными встречами. Отличная кухня. Весьма привлекает американцев. Можно и на ночь остаться.
– С птенчиками?
– Нет, зато по чеку выдают наличными. К тому же прекрасное место в смысле алиби: «Как же, дорогая, я был в клубе! Прикорнул в гостиной у цветного телевизора. Швейцары здесь все ленивей и ленивей. Знаешь, мне еще надо перекинуться словом с секретарем!». Вот так-то.
– Кстати, об алиби, где вы провели прошлую ночь?
– Здесь! Неплотный ужин, ранний отход ко сну. Никаких телефонных звонков не было; я проверил.
– Тогда все в порядке. Одного вы мне пока не прояснили – насчет того, почему вас устраивает, что некая особа вам не жена. Могу понять, что девушка двадцати или там семнадцати лет для этой роли не годится, ну а девушка двадцати восьми? Наверное, она для как раз уж…
– Отложим эту тему до того, как принесут шампанское.
Когда шампанское было принесено, мы пристроились в уголке в окружении томов «Панча» и «Кто есть кто», и Рой начал:
– Тут, видите ли, есть два обстоятельства. Очевидное – все, что имеет касательство к девице сорока пяти, гораздо более привлекательной, чем ваша собственная жена, но которая на самом деле не лучше, а…
– С этим все ясно. Перейдем ко второму.
– Ну а тут все просто определяется вашим желанием уйти от привычного, пристойного, богобоязненного секса, а ваша жена на это не способна. В ваших отношениях все фальшиво, все надуманно. Так больше невозможно. «Милый, Тулбоксы прислали письмо и приглашают нас к себе на Пасху, помнишь, как тебе тогда у них понравилось, ну как же, когда ты пописал в дождемер мистера Тулбокса, так что, написать, что приедем? И будь добр, передай с туалетного столика мою сумочку! И позвони, прошу тебя, этому мерзавцу, как его, керосинщику и выдай ему по первое число! Что интересного получил с почтой?» – «Ничего особенного, дорогая, вот прислали пару билетов на концерт этого Дерьмовича, еще контракт от Британского союза музыкантов, и еще пару вырезок из газет, и вот, взгляни на это, а, не хочешь ли вниз?»
Я выждал, пока часы в глубине комнаты пробьют половину чего-то.
– Хотите сказать, настолько приелось вставать по утрам, спускаться вниз к завтраку, и при этом совсем не…
– О, громы небесные, Даггерс! Тон государственного мужа! Вниз!\ Да вы что, в самом деле! Ваша вас совершенно…
– Спокойно! Моя – мое личное дело.
– Позвольте просветить вас, что теперь означает слово «вниз»!
– Сам знаю, что означает.
– Судя по вашей реакции, нет!
– Вы это выпалили в таком контексте, что я сразу не сообразил.
– В самом деле? Простите. Позвольте, я завершу свою мысль. Так вот, уясните себе. Девушка таких-то лет даст вам то, что вы хотите, и еще кое-что, хотя… Скорее, не то чтобы сама даст, а то, что ее можно об этом попросить. Наверное, это опять-таки в значительной степени вопрос возраста. – Рой произнес это тоном премудрого судии, чем напомнил мне, как недели две тому назад я прочел сообщение о его предстоящем участии в симпозиуме, организуемом каким-то служителем Церкви и касавшемся проблем сексуальной морали в наше (или же их) время. – По-моему, даже такие, как вы, не могут не согласиться: одна полная, воистину дающая раскрепощение доза терпимости, заимствованная хотя бы от тех, кто помоложе, – и открывается доступ всего многообразия в известный, боже ты мой, стандартный набор приемов, практикуемых супругами в постели.
– И тогда все станет естественным, как воздух, которым мы дышим?
– Вот именно! Куда это подевался Гилберт? Обычно он крайне пунктуален. Надеюсь, дома все в порядке.
– А что, вы сомневаетесь?
– Всегда что-то может случиться.
Рой оценивающе взглянул на меня, и я понял, что он соображает, то ли представить домашние неурядицы неминуемым следствием буржуазного уклада, то ли, наоборот, здоровым свидетельством более мощного, более возвышенного строя социальной справедливости, который вот-вот грядет. Однако не успел Рой открыть рот, как в комнату вошел Гилберт. Только теперь я обратил внимание, как он строен и как легко двигается. Вид у него, однако, в данный момент был встревоженный.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28