А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Эта дорога стала настолько обычной, что канадская конная полиция устроила пост у фьорда Александры, чтобы перехватывать гренландских эскимосов на пути через пролив и выдворять их обратно в Гренландию, так как канадская полиция считала, что белые медведи, разгуливающие вдоль восточных берегов острова Элсмира, предназначены только для канадских эскимосов, хотя и состоявших в родстве с эскимосами из Туле. Наши спутники, видимо, очень боялись канадской конной полиции и, рассказывая о встречах с нею, впадали в чудовищные преувеличения. Вообразите их восторг, когда на гренландской стороне ледяного моста, в морозный совершенно безветренный день мы увидели на фоне голубовато-серых облаков три смутные искаженные желтые фигуры, маячившие на горизонте и медленно двигавшиеся к югу нам наперерез. Прошептав несколько слов друг другу, наши спутники поспешно разгрузили свои пять нарт и, покинув нас, бросились в погоню за медведями. Это были первые белые медведи, которых я увидел в диком, свободном состоянии. В ближайшие годы нам пришлось видеть их в гораздо большем количестве и на более близком расстоянии. Со временем дело дошло до того, что мы стали опасаться их. Но в этот день в проливе Смит белые медведи, двигавшиеся вперевалку у самого горизонта, показались нам такими великолепными, что их можно было счесть лишь за воплощение каких-то божеств.
Днем 18 марта мы добрались до ныне заброшенного поста канадской конной полиции у фьорда Александры. От Канака мы прошли уже около 250 миль, и трое из наших эскимосских друзей покинули нас. Пири и Каунгуак опять уговаривали нас изменить наши планы и не идти через остров Элсмира проходом Свердрупа, представлявшим собой русло реки, по которому Кук без труда прошел от вершины залива Флаглер на противоположную сторону острова. Инутаскуак, старый охотник, с которым мы встретились в Сьорапалуке, подтвердил сообщение Кука о том, что это длинный легкий подъем, и предупредил, что нам придется сделать крюк к северу, чтобы обойти один участок речной долины, преграждаемый ледником. Пири и Каунгуак предостерегали нас, что, если в долине будет мало снега, мы столкнемся с большими трудностями, и предложили идти через ледяной щит к югу от прохода – значительно более безопасный путь перехода через остров, которым обычно пользовались эскимосы и канадская конная полиция.
Утром 21 марта четыре наших спутника один за другим просунули голову в рукавный вход нашей палатки, чтобы попрощаться с нами. Как всегда, Питер был первым. Более энергичного эскимоса я никогда не встречал; он унаследовал от своего знаменитого дедушки не только славную фамилию, но и способность к руководству и живой интерес к внешнему миру; в нем было также развито чувство юмора. У Питера была походка полярного эскимоса: он шагал вразвалку, но черты лица у него были европейские. Я не решусь утверждать, что в фойе какого-нибудь лондонского клуба его приняли бы за англичанина, однако ковры клуба – это не та мягкая поверхность на земле, по которой ему хотелось бы ходить, так как он охотник, притом один из лучших в округе Туле. А его жена Имангуак – одна из самых привлекательных и своенравных чистокровных эскимосок на всем Севере.
Даже когда Питер обменивался рукопожатиями с нами тремя, мы чувствовали, насколько напряжен пульс охотника. То же относилось и к крепкому рукопожатию его жены. Я и теперь вижу ее, одетую в штаны из шкуры белого медведя и в тонкий голубой анорак. Вижу и Каунгуака, его широкое темное лицо с несколько деланной улыбкой, ибо, даже после того как мы пережили вместе столько приключений, мы все же были для него «краслуны» – люди с юга.
Мы путешествовали с эскимосами почти месяц, привыкли доверять им и уважать их и с грустным чувством смотрели, как двое нарт исчезают в тумане. Впереди нас ожидал переход в тысячу с лишним миль, представлявший лишь тренировку перед более трудным трансарктическим путешествием, которое я планировал уже несколько лет.
У вершины залива Флаглер остров имел в ширину около 50 миль. По сообщению Кука, он пересек его за четыре дня. Мы потратили на это почти четыре недели.
К 6 апреля у нас оставалось всего на девять дней продовольствия для нас самих и на девять дней корма для собак, если мы убьем трех из них. Роджер считал, что надо убить пять, а Аллан придерживался мнения, что следует выкинуть все не слишком нужное снаряжение, как, например, кинокамера, фирмы Белл и Хауэлл и запасная радиостанция. Он хотел отрезать конец своих нарт, чтобы облегчить их, и бросить меховую одежду, так как стало несколько теплее. Однако при дальнейшем обсуждении мы пришли к выводу, что, выгадывая в весе, мы лишь незначительно улучшим свое положение. К тому же мы чувствовали какое-то недомогание. Вероятнее всего мы страдали от постоянного отравления угарным газом во время сна в отапливаемой керосинкой палатке. Налицо были все симптомы: головокружение, тошнота, чувство опьянения, расслабляющая сонливость. Нам не слишком шло на пользу и то, что мы сидели всего на одной четверти обычного рациона. Однако положение наше было бы не столь серьезным, если бы собаки находились в хорошем состоянии. Но они голодали еще сильнее, чем мы, и приходили в такое же замешательство, как и мы, когда попадались бесснежные участки. Если бы мы послушались совета эскимосов и попытались пересечь остров Элсмира по ледяному щиту, то к этому времени были бы уже на метеорологической станции Юрика. А теперь мы находились лишь на полпути через проход Свердрупа, и все тяжелые участки дороги были еще впереди.
Прошло две недели с тех пор, как мы расстались с эскимосами, а нам казалось, что с момента трогательного прощания с ними миновало целых пять недель. Это были самые тяжелые дни нашего путешествия, и начались разговоры о том, чтобы отказаться от его продолжения и запросить по радио помощь. Но об этом не могло быть и речи. Для нас стало очевидным, что Кук и горсточка других исследователей, которым удалось пересечь остров по проходу Свердрупа, оказались не в столь трудных условиях, как мы: снегу тогда было больше и санный путь лучше. Однако это сочли бы слабым извинением те, кто содействовал экспедиции; они знали только то, что до нас пересекали остров Элсмира, а нам не удалось. Я понимал, что в том случае, если мы прекратим путешествие, нам придется проститься с мечтой о пересечении Северного Ледовитого океана.
Мы убили одну собаку и скормили ее остальным. С этого дня мы стали спать на открытом воздухе и пользоваться палаткой только для приготовления пищи. Мы вступили в каньон, который местами был так узок, что нарты не могли пройти. Все грузы пришлось перетаскивать на спине, а нарты, поворачивая их боком и кое-где спуская по замерзшим водопадам, волочить самим. Так мы достигли конца каньона, выходящего на замерзшее озеро; западная его часть была преграждена языком глетчера, о котором нас предупреждали эскимосы и упоминалось в сообщениях Свердрупа и Кука об их пересечении острова Элсмира. Когда мы огибали край ледникового языка, все грузы пришлось опять тащить на спине. За ним мы очутились на реке, покрытой голубоватым льдом, и тут дело пошло несколько быстрее – мы направились вниз к заливу Айрен.
Теперь мы довели дневной рацион до одной шестой обычного, слабость у нас усилилась – это результат не только недостатка питания, но и последствия коварного отравления угарным газом. На острове Элсмира нам пришлось проделать путь, по меньшей мере в три раза превышавший кратчайшее расстояние от одной стороны острова до другой. Изможденные и усталые, пошатываясь, шли мы к фьорду. Даже на самом гладком льду нам редко удавалось заставить собак тащить нарты со скоростью свыше 2 миль в час; а иногда мы подталкивали нарты рукой, и они чуть не наезжали на собак. При планировании этого тренировочного перехода не было предусмотрено сбрасывание с воздуха запасов продовольствия, как это планировалось для предстоящего трансарктического перехода. К тому же с потеплением и вскрытием льда нам нельзя было терять время на охоту, чтобы раздобыть пищу для собак и для самих себя.
Как ни странно, но все же помощь с воздуха мы получили, хотя для собак большого прока от этого не было. Первым из намеченных нами пунктов пополнения запасов была канадская метеорологическая станция в Юрике, расположенная примерно на полпути вдоль берега острова Элсмира, в каких-нибудь полутораста милях к северо-западу от того места в Бей-фьорде, где мы находились. Обеспокоенные нашим запозданием, работники станции сообщили нам по радио, что на поиски нас вылетел самолет. Юрика в это время служила также базой для исключительно рискованного предприятия, которое возглавлял Ралф Плейстед и финансировала радиовещательная компания «Колумбия». Он задумал достичь Северного полюса, идя из Юрики (откуда до полюса было около 700 миль) на мотосанях «бомбардье». Уже через несколько дней после выхода этой экспедиции начались неполадки, а к тому времени, когда мы добрались до метеостанции, ее постигла полная неудача. Однако пока что участники экспедиции Плейстеда были полны энтузиазма, и вспомогательный самолет Плейстеда держал сейчас путь к нам, чтобы подобрать нас. Я представил себе «шапки» в газетах всего мира, оповещающие о том, что наша экспедиция спасена экспедицией Плейстеда, и по радио попросил Плейстеда оказать нам любезность и вернуться на свою базу. Но тем временем самолет летел уже над нами, и с него увидели нас. Он был оборудован лыжами, снизился и приземлился. После того как мы категорически заявили, что не собираемся прекращать путешествие, а Плейстед заверил нас, что им руководили самые добрые намерения, мы согласились взять кое-что из продовольствия и металлические нарты для замены тех, которые были изготовлены по образцу Пири; Роджеру пришлось бросить их во время перехода через остров Элсмира.
Следующие несколько дней мы упорно шли вперед, и 26 апреля, ровно через два месяца после того, как мы покинули эскимосский поселок Канак, увидели вдали метеорологическую станцию Юрика, где жили четырнадцать человек. При подходе к Юрике мы и собаки были в таком жалком состоянии, что одна собака, обессиленная, упала и околела в одной миле от станции, а мы, изнуренные и исхудавшие, вынуждены были отъедаться и отдыхать целую неделю, прежде чем двинуться дальше.
6 мая, на следующий день после того, как Плейстед официально отказался от своей затеи, мы покинули станцию Юрика и начали вторую часть нашего путешествия. Впереди простирались 700 миль ледяной поверхности, и лед с каждым днем становился все менее надежным.
11 мая вечером нам удалось добраться до самой северной точки острова Аксель-Хейберг, расположенной далеко за восемьдесят первой параллелью. К нашему удивлению, оказалось, что это то самое место, которое, по утверждению Кука, было отправным пунктом при его штурме Северного полюса. Перед нами открывался на редкость унылый пейзаж. Здесь не было даже признаков обитания птиц или других животных, никакого движения, и вокруг расстилалась устрашающая пустыня льда и снега.
Теперь мы направились на юг по другой стороне острова Аксель-Хейберг. Когда мы миновали полярный плавучий лед, дорога стала несколько лучше; однако наши собаки опять быстро устали, и, проделав примерно 120 миль, мы с облегчением вздохнули, когда увидели остров Майген. На ледяном щите этого далекого и необитаемого острова, на высоте около тысячи футов над уровнем моря, самолет Института по изучению полярного континентального шельфа оставил для нас последний склад припасов.
Усталые, мы с трудом взобрались на ледяной щит, быстро погрузили припасы и рано утром 22 мая двинулись дальше. Время теперь стало решающим фактором. Южнее уже наступила весна, вскоре лед будет вскрываться и вокруг нас. До Резольют-Бей оставалось приблизительно 400 миль, и нельзя было терять ни секунды. Нам благоприятствовало то обстоятельство, что теперь было постоянно светло, но, быстро двигаясь по гладкому льду к югу, мы вскоре очутились в густом тумане. В течение нескольких дней мы почти не видели солнца. Вокруг островов не было трещин, вдоль которых мы могли бы двигаться, а так как мы находились лишь в нескольких сотнях миль от Северного магнитного полюса, то нельзя было полагаться на компасы. Наконец начались снежные бури, и десять дней при видимости меньше чем 10 ярдов нам пришлось лежать и ждать. Это было тревожное время. Мы не знали, потрескался ли лед вокруг нас. Из боязни попасть в беду не решались идти на юг, к северной оконечности острова Девон.
Когда в конце концов нам удалось возобновить свой путь, оставалось пройти еще много миль, и сделать это надо было быстро. Я подсчитал, что в среднем нужно проходить не менее 20 миль в день. Но собаки, снова голодные, оказались не способными на это. В таких условиях едва ли можно делать больше одной мили в час. Поэтому нам приходилось ежедневно совершать пятнадцати-шестнадцатичасовые переходы, чтобы выполнить дневную норму; мы двигались восемь часов подряд, затем на четыре часа давали собакам отдых, а потом шли еще восемь часов.
В результате таких форсированных маршей 16 июня мы достигли фьорда Артур на острове Девон. Там нам сообщили то, чего мы боялись: лед в проливе к северо-востоку от Резольют-Бей вскрылся. Наше путешествие закончилось, когда мы находились ровно в 100 милях от цели.
Впоследствии мы очень огорчились, обнаружив, что летчики, сообщившие нам эти сведения, ошиблись. Местами лед был достаточно крепок, и мы могли бы добраться с нартами до Резольют-Бей. Правда, лед в тех местах, где мы шли последние несколько дней, вскрылся примерно через неделю, так что, по зрелому размышлению, нам, пожалуй, изрядно повезло: мы вовремя осели на твердую землю.
Меня с несколькими собаками самолет доставил в Резольют-Бей. Аллан, Роджер, остальные собаки и все имущество прибыли туда через неделю. Мы договорились с канадской конной полицией, чтобы собак перевезли на судне в эскимосский поселок на берегу пролива Джонс. Неизрасходованные запасы продуктов и снаряжение мы оставили в Резольют-Бей, с тем чтобы впоследствии, когда будем совершать переход через Северный Ледовитый океан, нам сбросили их с самолета.
Затем мы разъехались в разные стороны. Роджер полетел в Эдмонтон, а оттуда в Монреаль, где он собирался немного отдохнуть перед возвращением домой. Аллан, верный себе, дал согласие участвовать в другой экспедиции. Через несколько минут по прибытии в Резольют-Бей он снова сел в самолет и полетел к базовому лагерю на острове Девон, чтобы весь остаток лета исполнять обязанности начальника научной станции Североамериканской экспедиции арктического института. Осенью он должен был прилететь ко мне в Англию и помочь управиться с многочисленными канцелярскими делами и составить окончательный план трансарктического путешествия. Я полетел в Эдмонтон, а оттуда прямо в Лондон.

5 СПЕШКА ПОСЛЕДНИХ МИНУТ
30 июня 1967 года я прилетел в лондонский аэропорт, обросший бородой, выцветшей на солнце, которую у меня не было времени подстричь, в широких спортивных брюках цвета хаки и в желтовато-коричневом анораке. Я сильно загорел и чувствовал себя лучше, чем в последние несколько лет. Взяв такси, я поехал на склад моих агентов по отправке грузов, провел через таможенный осмотр две охотничьи винтовки, два револьвера, кинематографическое оборудование стоимостью восемьсот фунтов стерлингов и несколько предметов из личного имущества. Побросав все в багажник автомобиля, я поехал прямо на Ред-Лайонсквер, чтобы повидаться с Джорджем Гринфилдом. Это было деловое свидание, но оно было таким волнующим, какого я не припомню за всю свою жизнь, так как мой друг и литературный агент, вероятно, впервые за все время нашего долголетнего сотрудничества увидел свет в противоположном конце туннеля. Он составил для меня график встреч на первые несколько дней моего пребывания в Англии и настаивал, чтобы я добился скорейшего созыва заседания распорядительного комитета для выработки плана кампании. Сказать, что я жаждал приступить к делу, было бы слишком мало: мне не терпелось проявить свою энергию точно так же, как человеку на пожаре, и если бы Джордж на основании своего длительного экспедиционного опыта не подсказал мне, что прежде всего надо постричься, а затем приобрести более подходящую для Сити экипировку, то я бы сам не подумал об этом.
Была пятница. Надо было уйти от дел на уик-энд, а в понедельник приехать на свидание с тремя представителями газеты «Санди таймс», назначенное в гостинице в нескольких милях от Рединга; там у меня возьмут интервью о моей прошлой деятельности и расспросят о задуманном мной трансарктическом путешествии. Я простился с Джорджем и на следующее утро помчался в Кембридж, позавтракал с сэром Вивьеном и леди Фукс, а затем еще быстрее помчался в Личфилд, где, объятый нетерпением, до понедельника расхаживал по саду, окружавшему дом моих родителей, и переходил из одной пивной в другую. Затем, испытывая огромное облегчение, я прогромыхал по автостраде на «тайное» свидание с «Санди таймс». Во вторник утром у меня было такое ощущение, словно из моей памяти извлекли все, что накопилось в ней за последние тридцать с лишним лет, ибо меня расспрашивали так обстоятельно, что мне пришлось признаться во всех полубессознательных желаниях и настроениях. Результатом всего этого была статья на полстраницы в «Санди таймс» от 9 июля, в которой под заголовком «Самая длинная прогулка по самым пустынным в мире местам» Питер Дунн рассказал о моем проекте. Несколько позднее «Таймс» откликнулся сообщением на первой странице, но все остальные английские газеты не пожелали уделить внимание задуманной мной Британской трансарктической экспедиции.
Через одиннадцать дней после возвращения в Лондон я, хорошо выбритый и аккуратно одетый, докладывал о результатах нашего тренировочного похода распорядительному комитету на заседании, происходившем в конторе сэра Вивьена. Пользу гренландской тренировочной программы я оценивал с точки зрения полученных уроков и указал на необходимые видоизменения в предметах снаряжения или замену их другими. Однако банкиры – люди дотошные. Мистер Триттон напомнил нам, что литературные договоры, заключенные при посредстве мистера Гринфилда, правда, могут дать 48 000 фунтов стерлингов, но 8000 из них были уже получены, от них осталась лишь одна тысяча. Но мне нужны были подотчетные деньги, контора, секретарь, автомобиль и беспроцентный заем в 50 000 фунтов стерлингов, однако финансовая обстановка в Англии была в это время не очень благоприятной. Банки испытывали сильный недостаток свободных средств, а всех богатых людей окружала армия личных телохранителей, которые получили инструкции и близко не подпускать молодых нищих с блестящими идеями. Как объяснил председатель распорядительного комитета, не могло быть и речи о том, чтобы обратиться за покровительством к королеве, пока финансовое положение экспедиции не станет более ясным.
В довершение всех трудностей я обязался к концу августа написать статью в пятнадцать тысяч слов для американского журнала «Трю», а к декабрю – книгу в сто тысяч слов под названием «Мир людей» о моих антарктических впечатлениях. Качество фильма, снятого нами во время гренландского тренировочного перехода, оказалось неудовлетворительным, и Би-Би-Си собиралась прервать с нами переговоры о финансировании трансарктического путешествия.
Королевское географическое общество сообщило нам, что в соответствии с решением его поддержка экспедиции ограничивается только гренландской тренировочной программой, в отношении же арктического перехода я должен сделать новое предложение и снова предстать перед комитетом для новых расспросов. Так, с затуманенной от волнения головой, я столкнулся с первыми препятствиями, и лишь немногими из них можно было полностью пренебречь по той простой причине, что были и такие, от которых все равно не отмахнешься: они снова возникнут. Для решения всех этих проблем мы обычно прибегали к одному из следующих трех способов: дипломатии, здравым деловым соображениям или быстрому кавалерийскому наскоку. Я признавал только последний.
Через три дня после первого заседания распорядительного комитета у меня уже были контора, секретарша и автомобиль. Конторой служило прекрасное помещение в Королевском географическом обществе, где хранились книги о полярных исследованиях и где всего несколько дней назад был кабинет мистера Крона, историка и главного библиотекаря.
Наши покровители рассматривали задуманное нами путешествие через Северный Ледовитый океан как благородный подвиг, но в то же время и как рискованное для них финансовое предприятие. Я же рассматривал его как волнующее первопроходческое путешествие, которое нельзя начинать, если есть хоть капля сомнения или не подготовлено нужное снаряжение, или вам приходится трястись над каждым пенни. За него не стоит браться, если вы не можете проявить достаточно энергии, работать с полным напряжением сил и целеустремленно. Мне казалось, что задача комитета должна состоять в том, чтобы руководить, советовать, ободрять меня или умерять мой энтузиазм, если это необходимо; он должен был также использовать свои обширные связи в Сити, чтобы облегчить мою работу и следить на наших заседаниях, которые происходили раз в две недели, за ходом выполнения того плана, который я самостоятельно вынашивал в течение четырех лет, а теперь, стараясь обогнать время, придавал ему окончательный вид на основе широкого и разностороннего опыта членов комитета.
Во время моего девятимесячного пребывания в Гренландии майор авиации Фредди Чёрч из военно-воздушных сил Англии несколько раз присутствовал на заседаниях комитета как консультант по радиосвязи. С ним я встретился впервые в министерстве техники, куда зашел, чтобы посоветоваться, какое радиооборудование мне следует взять. Очень хорошо помню первые слова, которыми мы обменялись. Он внимательно слушал, когда я излагал свой план на заседании небольшой группы технических экспертов, происходившем в комнате, заполненной серыми картотечными шкафами и недорогой мебелью. Прежде чем я успел окончить, Фредди вмешался и выразил горячее желание принять участие в экспедиции. «Вы для этого чертовски стары», – смеясь сказал я, не придав тогда его словам большого значения. Очевидно, Фредди не разделял моего мнения и, подготавливая свой блестящий план связи, действительно зачислил себя в состав экспедиции в качестве радиста ретрансляционной станции, которая сначала будет находиться в Барроу, на Аляске, исходном пункте нашего перехода, а затем в надлежащее время переберется на американскую дрейфующую научную станцию «Т-3» в Северном Ледовитом океане и наконец – на Шпицберген, с тем чтобы все время быть в пределах пятиста миль от нашей партии. Помня о замечании, сделанном мной несколько месяцев назад, Фредди представил свой план поддержания радиосвязи не без некоторой неуверенности, а после моего возвращения сказал мне, что его план сорвался только потому, что я не поддержал его. Итак министерство обороны освободило Фредди от обязанностей для участия в экспедиции на время, пока она будет действовать. Я никогда не встречал человека, более преданного своей работе и более верного товарищам. На протяжении шестнадцати месяцев он служил связью между экспедицией и внешним миром; он был нашим другом, представителем, советчиком, секретарем и наиболее горячим приверженцем. Он стал впоследствии самым уважаемым человеком в Барроу, а его голос для меня был таким же знакомым, как голос диктора радиостанции, которого я слушал каждый вечер, когда настраивал свой радиоприемник «Редифон». Благодаря спокойной уверенности и дипломатичности Фредди наши многочисленные американские и канадские друзья никогда не теряли уверенности, что, несмотря на множество препятствий во время перехода через Северный Ледовитый океан, экспедиция в конце концов завершится успешно. В конце июля радиооборудование, как в сущности и все прочее снаряжение, которое понадобится нам при переходе, еще не было обеспечено. Его следовало купить или получить во временное пользование. Фредди, как и мне, предстояло побегать по учреждениям.
Князь Юрий Голицын, консультант отдела внешних сношений Королевского географического общества и друг Джорджа Гринфилда, любезно согласился помочь нам кое в чем: он предоставил помещение в своей конторе в Мейфере и не отказывал в советах. От его помощи мы не отказались, и через неделю темпы и результаты нашей канцелярской работы приобрели иной размах. Была издана привлекательная на вид брошюра, содержавшая изложение целей нашей экспедиции и призыв пожертвовать в фонд экспедиции, предположительная сумма которого определялась в двадцать тысяч фунтов стерлингов. Реакция была самая обнадеживающая: через несколько дней фирмы Черингтонов, Сенсбери и британский комитет сахарной промышленности пожертвовали по тысяче фунтов стерлингов; от частных доброжелателей и от других торговых фирм поступили пожертвования более мелкие, но слишком многочисленные, чтобы их перечислять. Международный комитет шерстяной промышленности, в свое время оказавший финансовую помощь сэру Фрэнсису Чичестеру для его кругосветного плавания, обрадовал нас, пожертвовав две с половиной тысячи фунтов стерлингов, и великодушно согласился полностью снабдить нас шерстяной одеждой, какая понадобится участникам перехода. Самую большую дотацию – шесть тысяч фунтов стерлингов – мы получили от правления Ливерхьюмского треста; она была предназначена на осуществление научной программы доктора Фрица Кернера, который намеревался принять участие в экспедиции.
Фриц в это время находился в штате Огайо, пытаясь подробно описать данные полевых исследований, собранные им прошлым летом во время Американской экспедиции в Антарктику к полюсу относительной недоступности. Его жена Анна ждала первого ребенка; младенец должен был родиться примерно в те дни, когда был назначен выход экспедиции с мыса Барроу, и желание Фрица не покидать Анну, пока она не родит, вызвало некоторое беспокойство среди членов комитета и наиболее активных приверженцев экспедиции в Лондоне. Впрочем, большая часть переписки между Фрицем и моей лондонской конторой касалась характера приборов, необходимых ему для работы. Он собирался производить измерения толщины плавучего льда, глубины и плотности снега, высоты торосов и наблюдать за периодичностью их образования. Для этой работы ему потребовалось бы немного оборудования, но для изучения теплового баланса (он надеялся заниматься этим и летом и зимой) ему нужны были высокочувствительные суммирующие анемометры и термистометры, соляриметры, психрометры, радиометр, несколько термометров для измерения низких температур и генератор, работающий на керосине. Во время моих экспедиций в полярные области мне не приходилось иметь дело ни с одним из этих приборов, поэтому, чтобы не ошибиться и закупить нужные нам приборы, мы потратили немало времени на поиски информации об имеющихся в продаже приборах и передачу ее в Огайо Фрицу для получения подтверждения от него.
Аллан Джилл собирался во время путешествия заниматься киносъемкой; Би-Би-Си, чье мнение изменилось, просила меня как можно скорее вызвать Аллана из Арктики, чтобы он успел пройти ускоренный курс кинематографии в лондонском Королевском колледже искусств. Зимой, когда мы будем дрейфовать в Северном Ледовитом океане, по нашему плану ему предстояло выполнить программу геофизических работ: определять глубину океана, заниматься магнитными и гравитационными измерениями. Направление дрейфа льда он будет точно устанавливать наблюдением за звездами с помощью теодолита.
Мои обязанности во время путешествия, не говоря об общем руководстве, должны были в основном заключаться в поддержании радиосвязи и прокладывании курса, хотя из переписки между Джорджем Гринфилдом и нашими многочисленными литературными заказчиками становилось все очевиднее, что во время летнего и зимнего дрейфа мне придется много писать. Я должен был написать эту книгу через месяц после возвращения в Лондон, а кроме того, статьи общим объемом тридцать тысяч слов для журнала «Трю», шесть тысяч слов – для «Санди таймс» и три тысячи слов – для Международного комитета шерстяной промышленности. Я, вероятно, стал бы подумывать о четвертом участнике экспедиции в качестве своего «раба», если бы, по единодушному мнению комитета, высказанному 31 июля, не было решено подыскать врача.
Через несколько дней я обратился непосредственно к генерал-майору Джону Дугласу из медицинской службы сухопутных войск, который сказал мне, что у него врачей очень мало. Действительно, только два армейских врача могли осмелиться участвовать в экспедиции, причем один был гинеколог, а другой – капитан специальной воздушно-десантной службы. Генерал позвонил последнему по телефону и спросил, интересует ли его такая возможность. Капитан Хеджес ответил, что подумает.
Кен Хеджес был на несколько месяцев моложе меня. Он родился в январе 1935 года и раннее детство провел на островах Фиджи, где его отец был на правительственной службе и занимал должность архитектора. В возрасте пяти лет он вернулся в Англию и жил близ Саутгемптона, затем он учился в средней школе короля Эдуарда VI. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он поступил на военный корабль «Вустер» – имперское мореходное училище на Темзе. Некоторое время он плавал на море, совершая рейсы на Дальний Восток, но затем уволился из торгового флота и вскоре после этого попал на девять месяцев в больницу: в результате серьезной дорожной катастрофы у него были сломаны нога и обе руки. С этого времени он заинтересовался медициной и, поступив в Борнемутский городской колледж, без труда получил аттестат об окончании общеобразовательной школы. Осенью 1956 года он окончил подготовительные курсы и был принят на медицинский факультет Ливерпульского университета. Через девять лет после того, как он расстался с морем, ему была присвоена степень бакалавра медицины и хирургии, и он начал работать врачом в больнице королевы Виктории в Боскомбе, около Бурнемута. В 1963 году он поступил на медицинскую службу в сухопутные войска и в 1964–1967 годах был начальником медицинской службы 22-го специального воздушно-десантного полка. Из curriculum vitae Кена Хеджеса видно, что он привык к жизни на открытом воздухе. Он был также инструктором по парусному спорту в летнем лагере христианской молодежной ассоциации в штате Массачусетс в США и инструктором находившейся в плавании абердовийской мореходной школы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14