А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Что-то больно кольнуло ее. Она вспомнила Лешины глаза и его дрогнувшие от обиды губы.
- Тебе не нравится? - спросил Митя. - Почему ты молчишь?
Она подняла глаза.
- Теперь я все буду знать про тебя - если часы заспешат, значит, ты на меня сердишься. Если отстанут, значит, ты меня разлюбил.
- Они никогда не отстанут! - сказал Митя.
Лестницы, лестницы, лестницы - по скольким лестницам она поднималась! Двери, двери - в какие только двери она не стучала! Она приходила к только что появившимся на свет людям на другой день после их приезда домой. Она была их первой гостьей. Вместе с матерью она пестовала только что родившегося человека до тех пор, пока он из грудного младенца не превращался в ребенка, которому больше не нужна патронажная сестра.
- Мама, ты их не путаешь? - спрашивала Анюта. - Они же все одинаковые!
Нет, она их не путала, они никогда не казались ей одинаковыми. У каждого было свое лицо и свой характер. Она знала о своем подопечном все: нрав - веселый или сердитый, и здоров ли он: нет ли диатеза или рахита? Она знала и то, чего он пока знать не мог: какая у него семья - мама, папа, бабушка. Какова комната, в которой он живет, - сухая? светлая? сырая? темная?
Саша звонит, а если звонок не работает - стучит в дверь. Ей открывает обычно кто-нибудь из соседей - мать грудного младенца почти всегда занята: кормит, полощет пеленки. Или просто стоит над кроваткой и пристально смотрит на красное личико.
Саша быстро проходит по коридору, она знает, куда постучаться, куда войти, знает и то, как ее встретят.
Мать, к которой она пришла сейчас, - здоровая, благополучная. Ей двадцать два года, у нее розовые щеки, вся она какая-то гладкая и очень послушная: делает все, что ей велит Саша.
Саша давно заметила: когда появляется первый ребенок, такое чувство, будто в доме тяжелобольной, ни у кого ни минуты покоя. Вот и сейчас в глазах матери светится ужас: ее беспокоит, что у малыша из-под чепчика торчит ухо а вдруг вырастет лопоухий? Потом во сне у него всегда такое недовольное лицо, - может, он родился глухим?
Она встречает Сашу молчаливым кивком, и Саша тотчас понимает: он, видно, долго орал и только что притих на руках у матери.
Саша входит на цыпочках и молчаливо кивает в ответ, и обе улыбаются друг другу, как заговорщицы. Только что уснул? Жалко будить. А все-таки придется.
И они тихо переговариваются над уснувшим ребенком.
Саша осторожно разворачивает его и оглядывает спинку, головку, смотрит за ушами... Коля медленно просыпается и глядит на Сашу молочными подслеповатыми глазками. Ничего, потом глаза расцветут, станут большие и чистые.
- Ну вот, - говорит Саша, - уже можно купать в некипяченой воде... А знаете, почему у него заворачивается ухо? Потому что он, как подсолнух, поворачивает голову к свету, к окошку. Вы его кладите то на одну сторону кровати, то на другую. Поняли? И снова лестницы, лестницы, лестницы...
В комнаты она входит, отогрев в коридоре руки, улыбаясь. Улыбка - ее представительство. Если ребенок болен - ее улыбка несет надежду. Если здоров - как же не улыбнуться.
И она ходит, как почтальон, по лестницам, она хоть и помнит о доме, об Ане и Кате, но глубоко внутрь загоняет эту постоянную память - сейчас не до них, не до них! Вечером она все расскажет им и Мите, а сейчас - мимо, мимо!
Один этаж и другой этаж - и снова она стучит в дверь.
...В этом доме - нерадостно. Тут живут трое: мать, пятнадцатилетняя дочь и трехнедельный сын.
Мужчины в доме нет. Ни одного знака, который сказал бы: здесь есть отец. Или был когда-то. Ни старой кепки, ни сапог, ни пепельницы, ни пиджака на спинке стула, ни завалявшегося перочинного ножа, ни фотографии на стене. Дверь шкафа приоткрыта, но на перекладине девичья лента, поясок. Ни ремня, ни галстука.
И вот в этой комнате раздался властный крик новорожденного. Это мужчина. Через каких-нибудь семь лет в этом шкафу будет висеть ремень от школьной куртки. А потом, очень скоро, мужская рука заколотит гвоздь в эту стену - по-мужски, как следует, а не так криво, как сейчас. Скоро на этом полу будут валяться гвоздики, гайки, железки, может, побежит заводной автомобиль - бывает, что дарят на день рождения!
Все это будет. Но покамест опора этих двух женщин лежит в коляске, наморщив лоб и крошечный нос. Выражение его лица серьезно и неприступно. Пока он только яблоко раздора, обуза и срам: родился без отца.
...Взрослая девочка не смотрит в сторону матери, она не может примириться с тем, что случилось. Подруги перешептываются, смеются. На кухне осуждают. По ночам он орет - как тут готовить уроки? У всех девочек дом как дом, а ей что делать?
Лицо матери бледно, немолодо. Саше оно кажется робким и печальным. Во всем мире ей опора только вот этот - трехнедельный. Он, может, один ее не судит. А если б и судил... Пока не скажет... А если б и сказал - его не разлюбишь.
На Сашу женщина смотрит злобно и неуверенно, она знает: и эта осудит. На всякий случай она говорит:
- Ну что ж, сестрица... Бывает...
Саша будто не слышит. Распеленав ребенка, она говорит:
- Прекрасный парень! Богатырь!
Глаза у матери светлеют, а в углу молчит дочка, сестра малыша.
- Девочка, тебя как зовут? - не глядя, спрашивает Саша.
- Ну, Маруся.
- Так вот, Маруся, вскипяти, пожалуйста, воды. Девочка в ответ пожимает плечами.
- Ты что, не слышишь? - Сашин голос звучит повелительно.
- Я сама, - говорит мать.
- Как это - сама, когда вы еще больны. Ну-ка, Маруся, проводи меня на кухню.
Маруся молча идет впереди, а на кухне говорит:
- Чего вам? Вот наш примус. Ну?
Не успев ничего обдумать, Саша хватает девчонку за плечо:
- Ты что, ослепла? Оглохла? Нет, не вывертывайся! Мать больная, а ты...
- Не ваше дело! - вырываясь, говорит Маруся.
- Мое! - отвечает Саша. - Я за вашу семью отвечаю, и за тебя, глупую, тоже в ответе. Если молоко у матери пропадет, что тогда?
- Так ее, валяйте, сестрица! - говорит пожилая женщина, выходя из комнаты при кухне. - Совсем от рук отбилась! Удержу нет, что ни день - то скандал, матери глаза выела - срамит!
- А что же ей в ножки, что ли, матери, кланяться, спасибо говорить? тут же подхватывает другая женщина очень высокая, могучего сложения, в цветастой косынке. -Ей свою жизнь скоро устраивать надо, матери об ней бы позаботиться, а она, смотри, хвост распустила! Ей бабушкой быть, а она пожалуйста! Совесть иметь надо!
- У тебя совести много, - ответила пожилая, - дочь на мать натравляешь. Это какой же может быть позор от ребенка? Ты в уме ли? Что ж, теперь бабам не рожать, что ли, если мужиков мало? Ты за себя, Степановна, не бойсь, на тебя никто не польстится, не боись никого не опозоришь. Степановна молча хлопает дверью, и на кухне остаются трое - Саша, Маруся и та, пожилая.
- Откуда у тебя такое понятие, что ребенок - это позор? - обращается Саша к угрюмой девочке.
- Незаконный, - говорит Маруся, - у него в метрике вместо отца черточка.
- Черточка? А вместо сестры - что? Клякса? Да ты не только глупая, ты жестокая.
И, разжигая примус, наливая в кастрюлю воду, Саша выкладывает все, что накипело на душе. Что едва открыв глаза и начав дышать, человек не может быть вне закона, что только пошлость могла выдумать это слово - незаконный, незаконнорожденный, что с вора, когда отсидит, и с того клеймо снимают, а эта девчонка ставит клеймо на брате, который и глаз-то еще толком не открыл, - надо же придумать! Незаконный!
Она еще не раз сюда придет. Но нынче, уходя, у самых дверей, она оборачивается и говорит:
- Изволь принести братишку в консультацию. Послезавтра, в три. Чтоб мать не ходила, ей еще нельзя. Ясно? Если молоко у матери перегорит, я с тебя взыщу, так и знай.
Сказав все это, Саша спускается с лестницы и долго еще идет хмурая, злая. Ей кажется, что и снег под ногами потемнел, и небо темное. И правда: уже сумерки. А ей еще надо зайти в одну семью, так, для спокойствия: там веселая сероглазая девочка Зинка. Ей десять месяцев, а она уже ходит и говорит. У нее славная, веселая мама, добрая, веселая бабушка. И отец, который стесняется быть нежным. Но когда смотрит на девочку, не может сдержать улыбку.
Нет, это напоследок, а сейчас она побывает у Тони Григорьевой. С Тоней она познакомилась давно и знает всю ее короткую историю. Тоня любила человека, но замуж за него идти не хотела.
***
- Я ему говорю, - рассказывала она Саше, - и учили тебя, и специальность есть, как ни говори, токарь шестого разряда, а живешь неприкаянный. Будни, праздник - тебе все равно. Даже костюма себе справить не можешь, ходишь как нищий. А все водка. На что ж мне такой? Прошло время, и вот он мне звонит: спасибо, наладила ты мою жизнь, говорит, теперь не пью, справил себе костюм и буду тебя ждать, и буду стремиться. И, правда, стремился. И поженились мы. И сразу война. Приехал на побывку, как взяли Варшаву, и опять на фронт. И не вернулся больше. Не вернулся, убили...
А малышу уже три года. Сейчас он болен. Тоня растила его одна, больше замуж не вышла. Мальчик рос у Саши на глазах, на ее памяти и пошел, и сказал первое слово. Он любит Сашу, не боится ее белого халата. И сейчас, когда у него воспаление легких, Саша поставит ему банки.
Тоня на работе. С малышом соседская бабушка. Саша приоткрывает дверь. Юра лежит в кровати, на одеяле игрушки, которые положила мать. Старая потрепанная книжка, матерчатый заяц, песочный совок и ведерко. Когда Саша приходит, Юра не говорит "здравствуйте", он только улыбается, застенчива и радостно. На нем белая рубашонка, шейка открыта.
- Сорока воровка кашку варила, - лукаво говорит Саша, вынимая банки из чемодана, - этому дала. Так! Есть! Одна банка поставлена! Порядок! - Этому дала! Вторая банка поставлена! А этому не дала! - Третья банка поставлена
Она быстро прикрывает Юрину спину одеялом.
- Тетя Саша, больно, сними!
Ты воду не носил? Ты кашу не варил?
- Сними!
- Нет, ты скажи: ты воду не носил? Ты кашу не варил? Полетели, полетели, на головушку сели! Каждый взрослый полон лукавства, это нехорошо! Но что же поделаешь? - думает Саша, убирая банки в чемодан.
- А когда ты опять придешь? - спрашивает Юра.
- Скоро, - отвечает Саша и щекочет его за ухом.
В коридоре темно, никто ее не провожает. Вон там, в углу, велосипед. Не наткнуться бы, обойти.
И вдруг дверь одной из комнат распахивается, широкий, светлый луч освещает Саше дорогу. Из света выходит человек - высокий, широкоплечий.
- Сестра, - говорит он ласково и решительно, и Саша замечает, что глаза у него светло-карие, почти янтарные, - я давно искал случая с вами поговорить. Я врач-хирург. Королев Дмитрий Иванович. Я ищу сестру. Нет, нет, не отказывайтесь, Александра Константиновна. Я был уже у вас в консультации. Мне нужна медсестра, такая, как вы... Вот так... Давайте поговорим!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Длинный коридор, по обе стороны - палаты, палаты. Сашин пост - третий, в конце коридора. На столе - стекло, лампа под зеленым абажуром. Сегодня день не операционный, можно чуть вздохнуть, оглядеться. И тем, кого вчера оперировали, сегодня немножко легче. Пришла в себя двухлетняя Оля. Она задумчиво смотрит на снежники за окном и говорит:
- Мухи...
Галя Павлова (операция на сердце) полусидит, опершись спиной на высоко взбитые подушки. От носа идут, как тонкие усы, коричневые резиновые трубочки с кислородом.
- Не пускайте Ваню, - говорит она, прерывисто дыша, - не пускайте... не хочу, чтоб видел меня такой... Вот маму - да... маму пустите.
Рядом с Сашиным столиком сидит четырнадцатилетний паренек Толя. Посмотришь на него и видишь: ресницы и веснушки! Ресниц и веснушек такое количество, что хвати, ао бы на пятерых. Саше сидеть некогда, она все время около вольных, но он ждет терпеливо. На коленях у него книга и он читает. Но стоит Саше хоть на секунду подойти к своему столу - за лекарством или за шприцем, как он немедленно вступает в разговор:
- А если мне во врачи податься, как вы считаете?
- Очень хорошее дело, Толя. Я тоже скоро подамся: пойду и мединститут. А ты кончи семь классов - и в медтехникум.
- Там одни девки! - отвечает он Саше вдогонку, а когда она возвращается, говорит:
- Я очень доктора Королева уважаю. Я считаю: если ты врач, так будь, как Дмитрий Иванович. А вы как считаете?
- Я с тобой согласна.
- А вот таких, как сестра Прохорова, я бы в больницу вообще не пускал. В ней одна злобность и больше ничего нет. А с больными злобно нельзя. Как вы считаете?
Саша считает совершенно так же, но отвечать Толе она не хочет и, нахмурясь, идет к плитке кипятить инструменты.
Толя приехал сюда из глухого сибирского городка. До операции он пробыл в больнице полтора месяца. Полтора месяца, а он не хотел быть здесь ни одного дня! "Если не заберешь меня отсюда, я тебе не сын, а ты мне не отец!" - писал он домой. А потом привык. У него был синий порок. Синие щеки, синие губы. "Синий мальчишка", - говорили про него. Сначала он слонялся без дела, потом стал помогать Саше: давал больным напиться, менял воду в грелке, поправлял подушку, сползшее одеяло.
- Скучно тебе, - сказала Саша однажды. - Вот я принесла тебе книгу, читай. "Детство" Горького.
- Не буду.
- Ты читал?
- Не читал, а все знаю: "положительные черты деда Каширина, отрицательные черты деда Каширина". Это мы проходили в шестом классе.
- Вот что, - сказала Саша. - Давай биться об заклад: прочитай, и тебе понравится. А не понравится - проиграла. Тогда требуй чего хочешь, хоть голову руби.
Он прочитал за день и на другое утро сказал Саше:
- Ваша правда. Несите еще. Почему так, - говорил он, - когда в классе велят читать, ну нипочем не могу? Ну хоть режь! Почему так, как вы считаете?
Однажды он спросил:
- Александра Константиновна, а кем ваш муж работает?
- Он журналист.
- А, это которые врут?
- Это почему же?
***
- А у нас в городе написали в московскую газету про Замашкина, директора кирпичного завода, что он нечестный. Приехал корреспондент, поглядел, поглядел, уехал и написал в газету заметку, что Замашкин очень хороший, лучше всех. Вранье, а напечатали. Я теперь корреспондентам не верю.
- А я верю.
- Ваш не врет?
- Не врет!
Потом доктор Королев его оперировал. Весь день - с восьми утра до шести вечера - Саша была при Толе почти неотступно. В шесть вечера ее сменила до утра Алевтина Федоровна Прохорова - ночная сестра.
- Ох, не уходили бы вы, - говорил Толя. - Не могу я на нее смотреть. Уж лучше б никого не было, чем она.
Он тяжко ненавидел Прохорову. Почему? Он был терпеливый больной, лежал без стона, никогда не звал сестру понапрасну. Но Прохорову он не звал никогда.
Если бы я болела, умирала, пропадала, я бы тоже ее не позвала. Ни за что. Но я-то ее знаю. А Толя видит только то, что видят все: аккуратная, исполнительная. Халат, шапочка - всегда белоснежные, туго накрахмаленные. Все замечания выполняет добросовестно. И многие ее уважают. А Толя - не любит и боится.
Сашино знакомство с Прохоровой началось так: из седьмой палаты вышла молодая девушка. Она дежурила около матери и очень боялась, как бы ей не сказали: "Уходите до
Мой, обойдемся без вас". Поэтому на лице ее постоянно было искательное, испуганное выражение. Она хотела казаться как можно меньше, незаметнее. Выйдя из палаты с длинноносой поилкой в руках, она спросила у Прохоровой:
- Пожалуйста... будьте так добры... где тут кипяченая вода?
- Я не из этой палаты! - не разжимая зубов, сказала Прохорова.
Девушка беспомощно посмотрела на Сашу, и Саша молча показала ей глазами на бачок: Прохорова стояла рядом с ним.
Девушка поспешно налила поилку и скрылась за дверью" палаты. Саша в упор смотрела на Прохорову. Та улыбнулась и сказала:
- Какие все умные стали!
Прохорову нельзя было ничем удивить, ничем растрогать или порадовать, ей нельзя было рассказать ничего интересного: она все знала наперед. И ответ у нее был один:
- Какие все ученые стали! Еще она говорила:
- Я никогда ни у кого не занимаю, вот и у меня не просят. И еще она говорила:
- Жить надо по средствам. И еще:
- Не вижу я радости от замужества. Много радости - стирать мужские портки.
И еще:
- А зачем мне дети? Вырастут хулиганами. Или пьяницами.
В хирургическом отделении была сестра Валя. Она собиралась замуж. Все радовались за Валю. Жених был очень симпатичный, он приходил за Валей после работы, и все прилипали к окнам, чтобы взглянуть, как он прохаживается по больничному саду - высокий, широкоплечий, красивый, с такой гордой, независимой повадкой.
- Орел! - говорила больная, лежавшая у самого окна.
И вдруг он уехал, оставив Вале письмо. В письме он сообщал, что ошибся: он Валю не любит. А любит другую девушку. Та девушка живет в Тбилиси. И он к ней уезжает. "Привет, Валя! Надеюсь, твоя сердечная рана вскоре заживет!"
Валя плакала. Она говорила: "Я жить не хочу". Все жалели ее, и только Прохорова сказала:
- А что же вы раньше смотрели? - Она была вежливая и даже молоденьким сестрам и санитаркам говорила "вы". Помолчала, улыбнулась и добавила:
- Орел... Орел за мухой не погонится.
Заведующий хирургическим отделением Петр Геннадьевич Аверин говорит о Прохоровой:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33