А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Между тем от такого акробатического действия Феня завернулась узлом, и Маськин обнаружил её в таком незавидном положении.
Маськин сразу закричал: «Пиу-пиу-пиу!», – знаете, как настоящая «скорая помощь». Он всегда так делал в особо срочных, можно сказать, неотложных обстоятельствах. Курицу Маськин немедленно развязал, но она захворала, и Маськину пришлось три раза в день делать Фене лечебный массаж курицы.

Феня выздоровела, однако больше золотых яиц не несла. По всей видимости, источник золотых яиц находится где-то не внутри того, кто их несёт. Не зря народная мудрость предостерегает: «Не путай божий дар с яичницей!»
Хотя в мире и нет ничего такого, чего бы мы не нашли в самих себе, однако нужно признать одно исключение. Сколько ни заглядывай в самого себя – не найдёшь там источник своего вдохновения. Он всегда снаружи, вовне, в тех зыбких сферах, откуда к нам спускаются музы, значительно прибавившие в весе в наш век общественного питания, ставшего настоящим общественным испытанием.
И когда ночи становятся короче, и светает в такую рань, что проснуться просто не представляется возможным, нежный Бог, склонившись к самому нашему бархатному сонному ушку, тихо шепчет трогательные стихи, едва касаясь нас губами. Просыпаясь, мы несём их в себе до поры до времени, но внезапно, когда никто, включая нас самих, ничего такого не ждёт, мы начинаем нашёптывать, а потом и скрести пером по бумаге трепетные строки…
Мои стихи пронизаны тобой,
Как веточки, пронизанные небом,
Как капельки, проникшие сквозь стёкла,
Пронизывают тонкий лёд стекла.
И дней моих нехитренький покрой
Весь из тебя. Укутавшись в нём, мне бы
Всё наблюдать, как утра гаснут блёкло,
И как почти что вечность протекла…
Не пытайтесь заглянуть в себя и найти источник таких строк. Мы лишь поблёскивающие в оркестровой яме инструменты того неумолкающего голоса, который всегда будет звучать в нас!
Глава 45
Маськин и Клопушка
Вы, наверное, подумали, что я допустил описку в названии этой главы, и что я хотел написать «хлопушка», а не «Клопушка». Вовсе нет, дело здесь не в правописании. Правда, Маськин действительно очень любил всякого рода хлопушки, потому что с их помощью можно было издавать громкие резкие звуки, похожие на хлопок. Таким образом Маськин обычно пугал своих котов, и они стремглав неслись со двора в дом. Конвенциональным способом загнать их с прогулки было непросто, поскольку, демонстрируя свою крайнюю независимость, они никогда Маськина не слушались и ходили гордые да непокорные до тех пор, пока Маськино терпение не лопалось и он не прибегал к использованию менее конвенциональных, чем уговоры, но, безусловно, гораздо более эффективных хлопушек.
Между тем речь в этой главе пойдёт вовсе не о хлопушках, а об одном маленьком существе по имени Кл?пушка (с ударением на первый слог). Нужно признаться, что Клопушка был клопом, но поскольку даже среди своих низкомелких собратьев он выделялся особой низкомелкостью, то никак иначе, как Клопушкой, его и назвать-то было нельзя.
Клопушка был племянником клопа-сартирика Великанова, которого Маськин с тапками повстречал ещё летом во время своей поездки в деревню. Клопушка тогда сам гостил у дяди в матраце, позаимствованном из местной психбольницы, в котором проживал горький пьяница – сартирик Великанов. В ту памятную ночь, воспользовавшись оживлённой беседой, завязавшейся между опальным гением эстрады и Маськиным, Клопушка залез в Левый Маськин тапок и прибыл инкогнито в Маськин дом, где и стал жить-поживать в Маськином тапке до того злополучного дня, когда Левый тапок вернулся с Кубы в посылке в не очень приглядном виде и был постиран Маськиным с мылом.
Перед самой стиркой Клопушка едва успел унести ноги, словно Ной от потопа, и переселился в Маськин матрац, где он постарался проживать спокойной и, по клоповьим меркам, размеренной жизнью, так никем и не замеченный, лишь изредка покусывая Маськина исключительно для пропитания, а не в целях какой-то садистической насладительности, с которой обычно кусаются, к примеру, комары.
Почему с этими вреднющими насекомыми никак нельзя договориться? Я бы ставил во дворе целый стакан собственной крови для них, но только чтобы они не кусались. Сам бы кровь сдавал по субботам, чтобы организованно скармливать комарам, только без укусов, зуда и расчёсов. Нет, им именно надо попить моей кровушки, обязательно укусив минимум в пяти разных местах, пусть даже если пятый укус будет стоить им жизни.
Помнится, в старой Европе комары были какие-то неуверенные в себе, можно сказать, какие-то нерешительные. Подолгу боялись приблизиться, кружились где-то в сторонке, и лишь потом аккуратненько, пока никто не смотрит, могли укусить, но совершенно деликатно и только один раз.
В Новом Свете комары – совершенные ублюдки. Злые, как голодные бульдоги, налетают они, не раздумывая, то есть просто пикируют стремглав с высоты, и, больно укусив, гибнут под неминуемым хлопком ладони, не принося ни себе пользы, ни нам не давая покоя. Впрочем, и среди людей стал появляться такой тип поведения… Матушка-природа, и куда ты смотришь? Поверни свою залапанную птеродактилями эволюцию вспять… Назад от кровососущих к чему-нибудь более безобидному!
Наш же Клопушка был всё же клопом деликатным, и Маськин, как, впрочем, и никто другой, его не замечал до того самого дня, пока не приключилась одна история.
Как-то Маськин, устав от лечения курицы Фени, прилёг отдохнуть и положил перед собой на тумбочку Фенино золотое яичко – полюбоваться перед сном. Уж очень оно ему нравилось, тем более что яйцо было единственное в своём роде, ввиду пропавшего у Фени дара златояйценосности. Бог дал – Бог взял. Тут уж не поспоришь.
Маськину снились морские свинки, играющие в чехарду, маленькие бегемотики, кушающие мороженки, и опять его любимый жирафик с седлом. Короче – сплошные сны повышенной масечности.
Когда же Маськин проснулся – яйца не было. Представьте себе, как корова языком слизала. Маськин сразу же сбегал спросить корову Пегаску, но та показала ему обложенный язык, как бы доказывая, что язык тут ни при чём. Корова отбрыкивалась, что в дом вообще не ходила, и что у неё и в коровнике дел полно, и что Маськин мешает ей полноценно бездельничать. Маськину пришлось признать, что безделье – тоже дело немаловажное, с чем он и отчалил обратно в спальню.
Тогда Маськин, грешным делом, подумал на барабашку Тыркина, но тот предоставил железное алиби – что, дескать, навещал свой Невроз, который по-прежнему отбывал наказание в местной тюрьме за кражу плоскогубцев в промтоварном магазине. Местное правосудие строго наказывало за подобные проступки, и поэтому Тыркин сам старался воровать только в пределах Маськиного дома. Он не без основания надеялся, что дома его всегда простят и поймут. А вот его Невроз не выдержал, сбежал в промтоварный, и сразу попался на краже плоскогубцев. В суде Тыркин пытался взять вину на себя, но судья был не дурак. Он точно ущучил, что на видеокамере, установленной в промтоварном, был виден именно Невроз домового Тыркина, ворующий плоскогубцы, а не сам домовой. Кроме того, его судейская честь не верила в домовых и не желала прослыть посмешищем во всём их судейском междусобойчике, а вот Невроз был вполне легитимным членом воровского сообщества и подходил под статью о краже посредством Невроза, и мотив у него был налицо – как же Неврозу без плоскогубцев?
Тыркину Маськин поверил бы и без алиби, потому что Тыркин был очень честным, и ему все безоговорочно верили, хоть он и был клептоманом и воришкой. Доверие к человеку не строится на его поступках, а проистекает из ауры его души. Посмотришь на человека и видишь – этому доверять нельзя, а посмотришь на другого – и доверишься без оглядки. Сердце – оно знает, оно подскажет. Вопрос лишь в том, можно ли самому сердцу доверять? Оно всё время бьётся, как в истерике, десятилетие за десятилетием, бедненькое наше встревоженное сердце.
– Если Тыркин говорит, что не брал, значит, не брал, – сказал себе Маськин и сел со вздохом на свою кровать, и вовсе пригорюнившись.
Тут он услышал тихое, но настойчивое кряхтенье под кроватью. Словно бы там, в подкроватной уютной пыли, шёл малюсенький паровозик на всех парах, и вот-вот, казалось, затрубит его гудочек: ду-ду-ду!!! Ту-ту-ту!!! И застучат на стыках рельс его малюсенькие колёсики – тыдых-тыдых, тыдых-тыдых…
Маськин немедленно встал на четвереньки и заглянул под кровать.

Под кроватью он увидел вовсе на паровозик, а маленького клопика, усердно толкающего перед собой золотое яичко. Клопик заметил Маськина и остановился. Было видно, что он смущён.
– Ты кто? – приветливо поинтересовался Маськин, и Клопушка чинно представился и даже расшаркался. В своё время он получил неплохое воспитание и знал, как себя вести.
– Зачем тебе, малышу, понадобилось такое большое золотое яйцо? – с участием спросил Маськин. Ему было уже очень жалко этого маленького клопика, а когда тот стал отвечать, Маськин и вовсе чуть не заплакал.
– Нам, клопикам, не дано наслаждаться сферами возвышенными, ибо мы такие мелконизкие! Всё, что нам остаётся – это наш низменный мир вещичек, масеньких таких вещичек. Мы их приобретаем, вымениваем, выпрашиваем… а потом перебираем в поддиванной пыли и прячем от других клопиков, чтобы не стащили, – разоткровенничался Клопушка.
– Зачем же вам эти вещички? – шмыгая от умиления носом, спросил Маськин.
– Как – зачем? Чтобы, когда мы отправимся навеки в свою клоповую страну, где больше не нужно никого кусать для того, чтобы просто насытиться, где вообще не нужно никакой еды, и вообще уже ничего не нужно… Тогда эти вещички останутся нашим деткам, а потом их деткам, а потом деткам их деток… Вот посмотри, Маськин, какие замечательные вещички я накопил!
Клопушка сбегал куда-то в уголок и приволок сундучок. Замочек щёлкнул – и Маськин просто разрыдался. В сундучке оказалась розовая ниточка, пряничная крошка, два стареньких противогазика клопиного размера на случай, если в будущем тоже будут пытаться уничтожать клопов, и малюсенькое пёрышко, выпавшее из подушки.
– И это всё? – плача, спросил Маськин.
– Это тебе, Маськин, кажется, что мои вещички – малая малость. А по моим клопиным меркам – это сокровище. Из-за этой вот ниточки я навсегда поссорился с родным братом, за пряничную крошку – предал друга, а на пёрышко я променял свою единственную любовь. Противогазики мне, правда, достались бесплатно, их нам выдают при рождении, а два их у меня потому, что я родился уже дважды, и оба раза клопом! Это вам, Маськин, небожителям, – клопику все, кто был выше его ростом, казались небожителями, – представляется, что всё это бренная чушь, а нам, клопикам, без этого нельзя. У нас вся польза жизни в этих вещичках, они подчас важнее самой жизни, и нет нам иной судьбинушки, как собирать эти пожитки, – не для себя, а для своих детей.
– И много у тебя детишек-то? – прохлюпал, утирая слёзы, Маськин.
– Ни одного. Я же променял свою любовь на пёрышко… – напомнил клопик.
Маськин уже не просто рыдал, а выл от жалости. На шум прибежали его тапки. Правый Маськин тапок накапал Маськину валерьянки, и Маськин продолжил расспрос Клопушки о его жизни и миропонимании.
– Что ж это вы так привязались к этим ничтожным вещичкам, что даже жизни свои калечите? Да и существуют ли вещи не ничтожные? Ведь всё это прах…
– Так уж у нас повелось, и не мне этот порядок менять. Мы живём в мире вещичек, без них мы не можем заснуть, без них мы не можем проснутья, они нам снятся в снах, мы грезим о них наяву. Наша жизнь заполнена ими до отказа, и кроме них, у нас ничего нет: ни надежд, ни песен, ни раздумий. Можешь ли ты себе представить, что это такое – родиться клопом? Не бабочкой, не кузнечиком, не пчёлкой на худой конец… а клопом презренным. И для нас это не какая-нибудь лирическая аллегория, не отступление в область заблудших исканий собственного «я». Для нас это – фактическая правда. Вот мы и пытаемся эту страшную правду позабыть, умилостивить её ниточками, крошками да пёрышками. И то не для себя, а для потомства… Ведь если бы не дети, то в чём тогда состоял бы смысл нашего существования? Чтобы, повозившись в пыли, исчезнуть без следа? Но и детки наши – тоже ведь клопики, и никого, кроме клопиков, мы, увы, родить не можем.
– Ну может, быть клопиком – это вовсе не так уж и презренно? – с надеждой спросил Маськин и, ища поддержки, посмотрел на свои тапки, но те только завертели носиками с кислым видом: нет, мол, Маськин, очень презренно, ничего не попишешь… презреннее некуда!
– Знаешь что, забери себе золотое яйцо, – твёрдо сказал Маськин. – Может быть, оно сделает тебя хоть немного счастливее…
– А я вовсе не несчастен, потому что несчастен тот, кто ведал иную жизнь, а потом её лишился, а для меня клопиные будни – единственная форма существования. Так что не надо меня жалеть! Жалея других, вы только ещё больше их унижаете, толкая на ненависть к вам! Я добыл себе вещички, и от этого я вполне счастлив – по клопиным меркам, конечно. Что до яйца – спасибо, конечно, но только я и не собирался им владеть, – удивил всех Клопушка. – Я думал спрятать его под кровать, а уже под него укрыть мой сундучок с ниточкой, крошкой, пёрышком и противогазиками. Под золотым яйцом моё сокровище никто и не заметит! Увидят яичко и скажут: «Ах!», и потянут свои загребущие ручки, а сундучок мой оставят в покое. А так нам, клопам, золотое яйцо ни к чему. Оно для нас – всё равно что для вас солнечный свет. Вроде красиво, а в сундучок не положишь. Богатство клопа обязательно должно помещаться в его сундучок. Так заведено столетиями, и не нам менять мудрых традиций.
– Ну, хорошо, – согласился Маськин. – Чем же можно тебе помочь? Проси всё, что хочешь, я всё для тебя сделаю!
Клопушка грустно улыбнулся, помялся и тихо спросил:
– А у тебя не будет ещё какой-нибудь ниточки?
Глава 46
Как Маськин вето наложил
Сколько человечество ни делало попыток снизить уровень своей агреcсивности, нельзя сказать, чтобы оно в этом особенно преуспело. По-прежнему мы барахтаемся в сотнях ежедневных конфликтов – как скрытых, так и явных. И всякое благое действие влечёт за собой неминуемое противодействие, практически сводящее на нет любое действие, его повлёкшее.
Кажется, что мы все заперты в безумный хлев, полный поросятами с глубоко расстроенными нервами, которые мечутся и стенают. Если есть у вас какое-нибудь хорошее намерение, то обязательно опрокинут его с ног на голову, обвинят вас во всех смертных и второстепенных грехах, а там уж и начнут рваться на волю, вон из хлева, чтобы превратить весь окружающий мир в такой же бедламный хлев.
Мы сами вольно или невольно вовлекаемся в это копошение, повизгиваем и всхлипываем, чтобы встроиться в хор наших свино-собратьев. А однажды утром, встав после ночи, наполненной такими же хлевоподобными снами, мы взглянем в зеркало и увидим вместо своего лица – свиной пятачок на рыле средних лет.
Я ничего не имею против свиней и использую их замученный мясниками и баснеписцами светлый образ исключительно в качестве аллегории, поэтому попрошу меня не обвинять в антисвинизме, и вообще ни в каком другом анти – и никаком другом – изме . Хотя не обвинять ближнего даже сложнее, чем удержаться от соблазна его убить, не так ли?
Есть только одна правда – правда того, кто громче всех орёт в настоящий момент. Стоит его голосу замолкнуть, поблекнуть в гомоне чужих выкриков, и наступает новая правда, а потом – ещё совсем другая правда. Слова переходят в дела, а дела порождают новые жертвы, у которых тоже своя правда и которую не задушишь, не убьёшь!
Что поделаешь, Луи-Наполеон III, племянник великого поджигателя Москвы, как-то высказался, что если пойдёшь во главе веяний времени – они тебя вдохновят на великие дела, если пойдёшь с ними в ногу – они тебя поддержат, а если встанешь у них на пути – они тебя сметут!
Трудно не согласиться с оплёванным современниками и потомками бонопартистом. Все его провалившиеся попытки захватить власть сначала в Страсбурге, а потом в Булони, конечно, превращали его в шута, но ведь дождался Луи-Наполеон III своего часа, и водрузил на свою голову корону императора, правда, только для того, чтобы через каких-нибудь пару десятков лет пропасть вместе со стотысячной армией в ловушке, расставленной Бисмарком… Видимо, оступился Луи, встал ненароком на пути у веяний времени… Ну а что делать французам, когда их император попал в плен на чужбине? Конечно же, провозглашать республику, – и как раз в тот же год, когда в Симбирске появился на свет человек совсем других веяний…
Вообще, может показаться, что демократия окрепла во многих странах только для того, чтобы люди, рвущиеся к власти, перестали совершать революции и имели легитимный путь борьбы за власть.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34