А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Важно разнообразие. Помимо смертельных, мы постоянно экспериментируем и с незаразными, или заразными, но не смертельными. Гингивит, острицы, простуда, невротические расстройства тоже требуют четкого плана и высокой квалификации…
– Зачем вы мне все это рассказываете. – перебил я.
Он убрал ладонь и оглянулся через плечо. Смерть пытался пристроить три чашки в две руки.
– Потому что ты не первый стажер, кому примеряют непомерно большие сапоги Гадеса, и не последний. Я посоветовал бы тебе подумать насчет перевода, пока не поздно.
Он наклонился ко мне и прошептал:
– И держись подальше от Глада.
Я хотел спросить, кто такой Гадес и почему надо держаться подальше от Глада, но к нам подошел Смерть с чашками. Несколько мгновений эти вопросы повертелись внутри моего черепа, но мозг еще не умел создавать связь между желаниями и их реализацией, и не успел я оглянуться, как удобный момент был упущен и беседа перепорхнула на другое.
Незаметно прошел час – примерно так же, как при моей жизни. Я ни на что не отвлекался и съел почти весь сэндвич с сыром эмменталь, кетчупом и майонезом. Мор заказал порцию лежалого чеддера, который оказался «слишком свежим», о чем он периодически упоминал. Смерть в шутку заказал полфунта задавленной на дороге убоины, но потом остановился на сочном стейке, который истекал кровью между двух половинок французского батона. Жуя, он отпускал комментарий по поводу каждого посетителя кафе, точно определяя, кому сколько осталось жить и какой смертью суждено умереть, а также какое подразделение Агентства будет за это ответственно.
– Этот вот, к примеру, – наш клиент на четверг после обеда, – указал он на бородатого мужчину, который выходил из кафе, держа под руку свою подругу. Оба весело смеялись.
Я отодвинул недоеденный сэндвич на край тарелки.
До конца ланча говорил, в основном, Мор. Весь следующий час он разглагольствовал на тему «иллюзия выбора», используя в качестве примера пакет «Пира» (который попросил у меня). Особо он подчеркнул тот факт, что при всем разнообразии формы и содержания все шоколадные конфеты заражены одним и тем же смертельно опасным вирусом. Его параболически метафорический экскурс прервался лишь после окрика Смерти, который заметил наших сегодняшних клиентов. Я проследил за его взглядом и сквозь поток машин и пешеходов мельком увидел двух людей, стоящих в очереди у кинотеатра. Они в точности подходили под описание Мора.
Седьмая печать
Смерть двинул к кассе напролом не потому, что спешил, как обычно, а потому, что заранее забронировал места. Расплатившись за три билета на дневной сеанс, он купил пол-литровую бутылку колы и большой кулек карамельного попкорна, в который время от времени хищно запускал длинные белые пальцы. Мы втроем стояли у входа и ждали, пока вся толпа с улицы не прошла в фойе.
Я, конечно, вспомнил этот кинотеатр – он назывался «Феникс». Вывеску, правда, обновили, стены перекрасили, стенды с плакатами основательно переделали, но здесь по-прежнему крутили элитарное кино. Сегодня шел мрачный черно-белый фильм под названием «Седьмая печать» . Однажды ночью мы с моей девушкой смотрели этот фильм по телику, но вытерпели не больше часа. Я дотянул до эпизода, где какой-то актер упал с дерева, и уснул. Перспектива повторить этот опыт меня не вдохновила.
– Один из моих любимых фильмов, – объявлял Мор каждому, кто попадал в его поле зрения. – В нем затронуты глубинные основы бытия. – Он погрузил руку в попкорн Смерти, вгрызся в липкую пригоршню хлопьев и продолжил: – И хоть Чума здесь показана не совсем верно, и тема Зверя выписана несколько коряво, в этом фильме имеются самые потрясающие образы, которые я когда-либо встречал в искусстве живцов. – И он кивнул, полностью соглашаясь с собой.
– Мне больше нравится «Мнимое путешествие Билла и Теда» , – заявил Смерть. – Меня там играет очень забавный актер. Бергман просто скучен.
– А ты просто обыватель.
– Ну а ты просто сноб.
– А моим любимым фильмом, – вмешался я, – любимым при жизни, то есть… был «Мальтийский сокол» .
Оба безучастно взглянули на меня.
– Хотя сейчас, наверное, больше подойдет «Ночь живых мертвецов» .
– Будешь попкорн? – предложил Смерть.
* * *
Наши клиенты уже предъявили билеты, и мы направились следом через двойные стеклянные двери, спустились по узкому проходу и попали в кинозал. Свет уже погас. В полупустом зале прямо за нашей парой оказались свободные места. Смерть с Мором стали спорить, где кому сидеть, и пока шел трейлер, они раз десять успели поменяться местами, однако до самой заставки фильма так и не обнаружили разницы. Но даже споря, они склонялись по очереди ко мне и спрашивали (опять), при мне ли пакет, и я отвечал (опять), что при мне. Наконец прошли зловещие титры, и развернулась начальная сцена, в которой Смерть играет в шахматы со средневековым рыцарем, вернувшимся из Крестового похода.
При виде нагнетающего атмосферу полета сокола я вздохнул и посмотрел вперед на наших клиентов. Они тупо уставились на экран. Сквозь очки парня я видел уменьшенное изображение. Левая рука его покоилась на бедре девушки, которое он время от времени поглаживал. Через пару минут он засунул правую руку в рюкзак и вытащил большой пакет с «Пиром». Я ощутил странный прилив симпатии и сожаления.
Прошло около получаса, за которые я трижды почти засыпал, но всякий раз меня будил взрыв оглушительного хохота Смерти – его очень веселила эта картина. Убедившись, что поспать не получится, я предался грезам.
Снова возник образ той женщины, которая окликнула меня в кафе у автобусной станции, – ее короткие темные волосы, карие глаза и белые половинки луны, отражавшиеся в черных зрачках.
Ее звали Эми. Она была моей первой любовью и единственной женщиной, которая по-настоящему что-то для меня значила. Мы прожили вместе почти три года, снимали квартиру в восточном районе города и купались в тихих волнах счастья. Но это длилось недолго. Я стремился к идеалам своих родителей – стабильности, крепкой семье и четко определенному будущему. Эми же была наделена неуемной жаждой жизни, с легкостью шла на любые эксперименты, к которым я оставался равнодушен. Она стремилась перепробовать все, что можно, преодолеть все препятствия на пути и вскоре поняла, что мое жизненное пространство для нее узковато.
И она ушла. После нашего разрыва я на пять лет погрузился в оцепенение, выпустив на поверхность сознания лишь одно горькое воспоминание.
Зима, субботнее утро, мы лежим в кровати. До полного разрыва оставалось две-три недели. Однако в тот момент установилось затишье. Уже пару дней мы не ссорились, к нам даже вернулись отголоски былой страсти. Эми лежала на мне в ночной сорочке, гладила мое лицо и слегка покусывала за подбородок. Я почувствовал возбуждение, она поняла это и откатилась в сторону.
– Не сейчас, – сказала она с усмешкой, – у меня для тебя сюрприз.
Я попытался ее удержать, но она ловко извернулась и выбежала из спальни на кухню. Несколько минут я лежал, прислушиваясь, но до меня доносились лишь звуки открывающихся и закрывающихся шкафчиков. Мои ощущения невероятно обострились.
Она вернулась, держа в руках большой пластиковый пакет и длинную эластичную повязку. Подошла к нашей двуспальной кровати, скинула сорочку, надела пакет на голову и плотно обвязала вокруг шеи тесьму. Когда она заговорила, пакет приклеился ко рту.
– Трахни меня, – сказала она. – Только сними это прежде, чем я отключусь. Но сперва трахни… Давай.
Я промолчал. Так и лежал в оцепенении. Подождав, она сама сняла пакет с лентой, отбросила их и сказала:
– Боже, какой ты зануда.
* * *
Верно, я был занудой. Это сейчас я могу позволить себе роскошь считать тот эпизод забавным, хоть и печальным, но тогда я просто не понимал, зачем ей нужны игры со смертью. Я не мог выразить это чувство, и мое бездействие оказалось унизительным для нас обоих.
Неудивительно, что она ушла.
Когда она меня бросила, я обратился в ничто и начал все с нуля. Я отбросил все, что придавало мне форму – родителей, боязнь экспериментировать, все свое прошлое. Я создал себя заново по собственному подобию и оброс плотной защитной оболочкой… К тому моменту, когда мать позвала меня через весь зал ресторана, я был уже совершенно другим человеком. И когда я упал на пол и заплакал, то оплакивал я свое мертвое прошлое.
К сексу я тоже стал относиться совсем иначе. По примеру Эми мне захотелось исследовать границы свободной воли. Мне хотелось наказать себя за невинность, причинившую столько страданий, отдаться всевозможным страстям, чтобы впредь ни одна не смогла причинить мне боль. Поначалу мои запросы были достаточно умеренными. Я хотел, чтобы женщина оставалась одетой, или очень медленно раздевалась, или мастурбировала передо мной. Хотел смотреть, как ее имеют другие, или снимать на видео наши занятия сексом, а потом одному смотреть эти записи. Хотел ее связывать, быть привязанным самому и наслаждаться острой смесью опасности и власти. Но постепенно, с каждой новой связью пределы моих желаний расширялись. Я плохо переносил физическую боль, поэтому сразу отверг зажимы для сосков, игры с воском, пирсинг, порку и членовредительство. Но зато пристрастился к латексу и кожаным аксессуарам, сексуальным играм, игрушкам и риску. Вещи, казавшиеся мне прежде верхом разврата, теперь не выходили за границы нормы.
Это был взрослый вариант моей детской любознательности. Ведь как узнать, чего тебе хочется, пока не попробуешь? Но чем больше я пробовал, тем большего хотел – и тем меньше чувствовал себя удовлетворенным.
До тех пор, пока я не оглянулся за тем столиком в кафе, я относился к своей работе без эмоций. При всех соблазнах, несмотря на то, что мне приходилось фотографировать, снимать на видео, записывать на диктофон или фиксировать в блокноте, несмотря на знание мельчайших подробностей интимной жизни, любое чувство я подавлял в зародыше. Но перед этими половинками луны, отраженными в глубокой заводи темных глаз Эми, устоять было невозможно. Они пробудили слишком много воспоминаний. Словно мое лицо осветили гигантским прожектором и в один миг развеяли тьму, что плотно укутывала память.
* * *
– Конечно, помню.
Я кивнул и пожал ее руку. Она села. Мы оба чувствовали неловкость и, обменявшись парой дежурных фраз и неуклюжих комплиментов, замолчали. Она теребила пряжку на сумке из крокодильей кожи и, возможно, повторяла в уме какие-то заготовленные слова, хотя могла думать и о чем-то совсем другом. Я не знал, что творилось в ее голове, как не знал этого никогда. Она рассказывала о чем-то, только если решала, что готова раскрыться. Я ждал, когда она заговорит, и всматривался в ее лицо, пытаясь разгадать, что случилось. Она казалась уставшей и бледной, но в целом была невозмутима и выглядела очень эффектно в своем брючном костюме из мятого льна. Массивное золотое обручальное кольцо отражало мириады броских украшений, которые увешивали ее с головы до ног.
– Я должна от него избавиться, – наконец сказала она. – Больше не могу. Но он меня прикончит, если я попытаюсь уйти. Выследит и убьет. И даже не задумается.
Она открыла сумочку, достала фотографию для паспорта и положила ее на стол вниз лицом, словно смотреть на него ей было невыносимо.
– Он просто скотина. Ненавижу его. – Она с отвращением тряхнула головой. – Он заставляет меня делать такое…
Я указал на ее обручальное кольцо.
– Мы говорим о…?
Она кивнула.
– Если я отказываюсь, он начинает угрожать. И не только мне, я слышала, как он говорит с другими… Он просто сатанеет.
– Почему ты не обратишься в полицию?
– А как я докажу – горько усмехнулась она. – Он ведь никогда не оставляет следов.
Я так и не понял, что у нее произошло и почему она решила обратиться именно ко мне, но допытываться не стал. Сама скажет, когда захочет.
– Чем я могу помочь? – спросил я.
Впервые с начала разговора она посмотрела мне в глаза.
– Мне нужны улики. Мне известно, чем он занимается. По вечерам, когда он приходит домой, от него так несет… И на одежде следы… – Она содрогнулась. – Но нужны доказательства. Весомые доказательства – и чем больше, тем лучше.
Она по-прежнему была мне нужна, даже сейчас. Я это понял, как только она вошла в кафе. Я не был зол на нее, несмотря на то, как мы расстались. С тех пор много воды утекло. Я желал вернуть свое прошлое, родителей, хотел снова провести пальцами по бархату на отцовском столе, но больше всего я хотел вернуть ее.
– Я хочу, чтобы ты собрал на него компромат, – продолжила она. – И спрятал в надежном месте.
Когда она рассказывала, во мне воскрес один сентиментальный штамп, настолько несовместимый с моим прошлым, что я потерял голову. Я вспомнил, как однажды мы бродили босиком по мокрому после весеннего дождя лугу, прижимаясь друг к другу, нуждаясь в прикосновениях, желая, чтобы даже атомы наших тел сплавились в одно целое. Позади нас медленно садилось солнце – один из сотен наших закатов под одним из тысяч разных небес.
И любовь снова проникла в меня. Потекла вместе с кровью, пробралась до самых кончиков пальцев, прожгла ступни, застучала в висках, закружилась огненным вихрем в голове. Она сжала каждый мой нерв, пронзила оболочку каждой клетки и поглотила меня без остатка.
И вместо того чтобы отказаться от этого дела, к чему взывал мой инстинкт самосохранения, я потянулся через стол и перевернул фотографию лицом вверх.
* * *
Мор толкнул меня локтем и указал на человека, сидевшего впереди. Я же в своих грезах все еще вглядывался в ту фотографию, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы заметить, как наш клиент открывает пакет с «Пиром» и предлагает его своей подруге.
– Мне что-то нужно сделать?
Он посмотрел на меня, словно пожалел, что приглашал такого идиота в свое подразделение.
– Пакет подменить. Что же еще?
Я внимательно проследил, как девушка выбрала три плоские плитки темного шоколада, а парень зачерпнул пригоршню без разбору. Я вытащил из кармана пакет с отравленным «Пиром», распечатал его, оторвал этикетку с номером и положил себе на колени. Шоколад не подтаял – зомби хоть и живые, но кровь у них холодная.
Пока я ждал подходящего момента, мой не-мертвый мозг закипал от вопросов. Мыслимо ли это – лишать жизни совершенно незнакомых людей? Проще ли убивать тех, к кому не испытываешь сочувствия? Имею ли я право вообще рассуждать о таких вещах? Содействие женщине-самоубийце имело хоть какой-то смысл, там имелось хоть какое-то желание с ее стороны. Но сейчас все казалось нелепым – просто случайный выбор.
Смерть опять увидел на экране своего тезку и громко, протяжно захохотал. Тут наш клиент аккуратно положил пакет с «Пиром» на подлокотник и медленно обернулся. На его лице отразилось раздражение профессионального эстета, которому испортили еженедельное культурное пиршество.
– Уважаемый, не могли бы вы…
Подобно большинству «ботаников», он не сумел излить угрозу до конца, но краткий миг его гнева дал мне возможность переменить пакеты. Отбросив все сомнения, я выполнил свой долг.
А потом я сделал глупость. Вероятно, всему виной мое любопытство, или же я хотел почувствовать то, что ощущают живые. Или дело в том, что я почти весь день ничего не ел, и атмосфера кинозала отвлекала мое внимание. Или же я был слишком рад своему первому непосредственному участию в работе. Или меня просто сбила с толку нелепость происходящего. В общем, не важно. Совершенно автоматически я вытащил конфету из набора «Пира», лежавшего у меня на коленях, и быстро проглотил.
Хуже всего, что эта шоколадка была с кофейной начинкой.
Зомби в ля-ля-парке
Болезнь распространяется следующим образом. Сначала знакомство, вежливые расспросы, предложение встретиться. Пока никто ничего не опасается. Нас не связывают никакие обязательства, ничто на нас не давит. Мы встречаемся, все проходит без инцидентов. Но под конец, стоя почти на пороге, болезнь спрашивает, а нельзя ли посидеть еще часок-другой. Вы ей, конечно, отказываете. Но через минуту она снова просит о том же, рассчитывая, что на сей раз вы будете снисходительнее. Вы же, почуяв неладное, снова ей отказываете. Не мешкая ни секунды, она просит в третий раз и застает вас врасплох. Вот так поступают болезни. Они очень коварны.
И вы говорите: «Ладно. Оставайся. Но когда я попрошу, уходи».
Она отвечает: «Да, само собой».
Конечно же, она хитрит. Конечно же, она берет ситуацию в свои руки. И не уйдет до тех пор, пока не изведет вас окончательно.
Вот такие они – болезни.
* * *
– Как ты себя чувствуешь?
Я поднял глаза и увидел над собой долговязого человека с одутловатым лицом, в черной тенниске и светлых твидовых брюках. Его эластичная нижняя челюсть казалась подвижной, словно угорь, а бесцветные губы поблескивали, когда он говорил.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26