А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

На вопрос, является ли литература Австрии австрийской литературой, пытался в числе других ответить и один из авторов, представленных в настоящем сборнике, Герберт Эйзенрайх. Трудность заключается в вопросе, который предшествует заданному: что значит «австрийская»? Заманчиво, потому что это сравнительно легко, отказаться от социально-психологического критерия и укрыться под надежной сенью исторической фактографии. Может быть, лшература альпийских стран стала австрийской после отделения коронного владения Габсбургов от Священной Римской империи германской нации (1806 г.)? Или австрийское самосознание уже в годы соперничества с пруссаком Фридрихом II нашло свое литературное выражение, скажем, в венской народной комедии? А может быть, следует вернуться далеко назад, к Вальтеру фон дер Фогельвейде, который жил в XII веке при дворе герцогов Бабенбергских и слагал любовные песни, получившие название «миннезанга»?

О какой Австрии идет речь? Чаще всего Австрией называют то многонациональное образование в сердце Европы, которое создали Габсбурги посредством войн и интриг и в котором взаимодействовали элементы славянской, испанской, германской и мадьярской культур. Те историки литературы, что несколько легковесно сравнивают старую Австрию с царской Россией, подчеркивают сходство австрийской эпической литературы с русским повествовательным искусством. В самом деле, и в той и в другой стране пережитки феодализма долгое время тормозили буржуазный прогресс, что, возможно, обусловило силу гуманистической просветительской литературы в обоих многонациональных государствах. Но напрашивается вопрос: правомерно ли говорить о «наднациональной структуре австрийской литературы», что случается иногда при стремлении не только отделить австрийскую литературу от немецкой, но и противопоставить первую второй.


 

» Сплошные восклицания, междометия, чуть ли не заклинания. А между тем перед нами вовсе не типичный крупный акционер, не явный спекулянт ценными бумагами, не прожектер и не биржевой игрок, о нет. Словом, не комбинатор, как иные прочие. И то, что придает еще больше загадочности успеху синьора Болаффия, окружая его нимбом, можно лишь более или менее точно выразить двумя понятиями: поистине неиссякаемая энергия и фантастическая вездесущность... Дело не только в том, что он ведет коммерческую разведку, направляя агентов, осведомителей, наблюдателей во все провинции Лигурии, Эмилии, Тосканы и Ломбардии, и потому трудно сказать, кто же, собственно говоря, он — промышленник или же коммерсант. А скорее, в том, что он перевернул вверх тормашками все существующие понятия, поскольку его фабрики и заводы больше занимаются сбытом, нежели производством, а торговые предприятия скорее являются ремонтными мастерскими, чем магазинами, и поскольку при ближайшем рассмотрении его так называемые занимаются в основном скупкой чужих изделий и реставрацией импортных товаров, тогда как собственная продукция синьора Болаффия, опять же, выбрасывается на рынок де им самим, а вся целиком сбывается по внутренним и внешним каналам через соответствующие соседние фирмы...
То он распускает слухи, что переводит основные свои капиталовложения в филиалы в долине реки Ройя; потом вдруг начинаются разговоры о том, что долина Ройи интересует его как прошлогодний снег и он намерен значительно расширить отделения в бассейне Магмы. То идет молва, что Болаффия собирается наводнить всю Понентскую и Левантскую Ривьеру, нет, даже все Лигурийское и Тирренское побережье5 на всем его протяжении, дешевыми шведскими телефонными аппаратами; но тут же он организует пресс-конференцию, чтобы с темпераментом истого патриота возвестить о полном отказе от импорта Скандинавии и даже объявить тотальную коммерческую войну всей радиопродукции Северной Европы; он не боится пустить в ход оружие демпинга, сбить цены во всем мире, чтобы на благо итальянской электронной промышленности преодолеть всякую конкуренцию и завладеть мировым рынком.
Говорят, он даже кричал: «Господа! Пусть конъюнктура не затуманивает вам мозги! Наступил полдень, а в полдень на нашем юге нет тумана! Я еще вдолблю это в ваши головы!..» Говоря так, он отнюдь не собирался что-то вдалбливать им, этим господам. Он знал и знает о протекционных пошлинах, он наживается на этом наравне с ними (и не только после встречи на Брюссельской международной выставке), он лишь вынуждает их к незначительному снижению цен. Этого он хотел, этого он добился, и точка.
Наш синьор Болаффия неуловим. Он нигде и везде. Существующие порядки на его стороне. Ха-ха, болтают о подставных лицах, о попытках уклониться от налогов. Это смешно, и Болаффия, который редко смеется, на этот раз ухмыляется: «Как это только «попытки»? Разве я подал в отставку?..» Его худое смуглое лицо насмешливо вытягивается. «Намотайте себе на ус! Только возможное вводит в искушение,— говорит он.— А кто не поддается искушению?» А потом, после двух-трех затяжек сигарой: «Я еще никогда не упускал возможности. Ограничиваться рамками возможного — вот что действительно
невозможно. Это красовалось бы на моем гербе, будь у меня герб.
«У нас у обоих нет герба»,— якобы ответил ему на это ссудивший ему когда-то деньги миланский финансист Никколо Горетта после того, как Фабиано ему изменил. «Ваша кредитоспособность известна. Когда инсценируют слияние фирм —дело добром не кончится, синьор».— «Уа Ьепе 2,— ответил Болаффия.— Кому, как не вам, знать лучше, Коло, ведь вы объединили в тресты десяток торговых фирм, разумеется на бумаге, как мы оба помним. Сколько же вам перепало как маклеру за то, что вы обошли закон о налогах? Уже не помните? Забыли? Так я могу осрежить вашу память».— «Ну, это вам надо еще доказать, дорогой мой. А ваши собственные манипуляции вопиют к небу о возмездии. Болаффия, вы наносите ущерб государству».— «Откуда вы это взяли? У нас в Италии есть законы. Объединение руководства не есть слияние. У меня все в порядке, Коло. Обо мне не беспокойся.— «Прошу мне не «тыкать». Глава концерна тоже должен соблюдать приличия».— «Браво, теперь вы мне гораздо больше нравитесь, Горетта. Мы друг друга поняли. И на этот раз. Чао».
Нашей зальцбургской спутнице Аннунциате хотелось купить для дочурки Лизелотты небольшой набор кукол. «И чтобы одеты в шелк и бархат»,— просила девочка. Достойные внимания изделия этого художественного ремесла мы заметили при первом посещении Сан-Ремо в переулке старого квартала Пиньи. Я слышал, что Пинья выглядит, как Касба в Алжире. Так ли это, не знаю. Могу лишь утверждать, что на нее очень похожа Бастия на Корсике. Без всякого перехода, сразу кончается старый город тринадцатого века и возникает в избытке зарешеченный город двадцатого — город пальм, мимоз и эвкалиптов. Тут за оградами стоят замки, виллы и приморские дворцы лишенной национальных признаков местной знати. Что общего между обоими столетиями, тринадцатым и двадцатым? Крестовые походы, торговые прибыли, Но военная истерия.
Было время, когда, спасаясь от трескучих русских морозов, эту «цветущую Ривьеру» ежегодно посещали высокопоставленные гости. Здесь обычно проводила зиму в кругу друзей последняя царица. Ее предшественнице Сан-Ремо обязан красивой улицей, получившей название «Аллея императрицы». С тех пор здесь среди пальм и буйно разросшихся виноградных лоз стоит православная церковь с луковичными главками, которые прежде (что особенно подчеркивают местные жители) были великолепно позолочены. В то же время недалеко отсюда, близ моста Сан-Луиджи, по соседству с французской границей, всемирно известный русский хирург Сергей Воронов, владелец усиленно посещаемого теперь «Кастелло Воронова», в саду, полном обезьян, проводил опыты по пересадке половых желез, стремясь разгадать тайну вечной молодости. Но ее величество Александра Федоровна, быстро состарившись, по-видимому, предпочитала общению с шимпанзе игру в куклы, что тоже действует в своем роде «омолаживающе» и даже способно обеспечить охранную грамоту вечного детства: возврат к невинности...
Восставшие рабочие Петрограда не признали охранной грамоты. Они не прельстились блестками п мишурой. У них под рукой были пробные камни потверже для проверки вины и невинности. Партизаны-антифашисты из Лигурии, правнуки и лучшие ученики Гарибальди, так же мало церемонились с царскими безделушками в Сан-Ремо в 1945 году, как и красногвардейцы в Царском Селе в 1917-м. Царство фей упаковали в ящики и разослали по детским домам. И там и тут. Тем не менее самые искусно выполненные куклы, самые послушные марионетки, персонажи китайского театра теней, матерчатые фигурки, говорят, попали в Царское Село из Сан-Ремо... в качестве зимних трофеев из благодатного края, где зимы не бывает.
Что же дальше? В тот день мы осматривали расположенные в субтропических парках памятники я места боев.
Достопримечательности тут повсюду.
Мы вошли в замок Девакен, поле битвы мирных переговоров 1920 года, где еще стоит стол с инкрустациями, на котором было подписано международное соглашение о морских проливах. Из Корсо Кавалотти нам показали уютную старомодную виллу господина Альфреда Нобеля, того самого шведского промышленника и инженера, специалиста по взрывчатым веществам, который изобрел динамит и Нобелевскую премию. Но тут Аннунциата потащила нас к ступенчатому спуску, и мы направили свои стопы к старому городу.
Проблуждав недолго по торговому кварталу Пиныг, мы разыскали наконец рекомендованного нам Убальдино Мотта, карикатуриста, фабриканта кукол и марионеток. В его тесной мастерской за магазином в просвете между шелковыми занавесями и японскими раздвижными перегородками было видно, как группа девушек работает при свете ламп, низко склонившись над лоскутками материи и всякой всячиной, необходимой для изготовления разных кукол. Узкие плечи, полурастрепанные узлы волос, тесемки фартуков, локти, нежные затылки.
Синьор Убальдино подозвал нас поближе к прилавку, где он расположил отдельными кучками— мягкие куклы — марионетки— смешные фигурки,— деревянные куклы и — куклы в виде восточных властителей. Вообще-то— это те, кто в театре распоряжается за кулисами и в соответствующий момент подает актерам знак на выход, У нашего маэстро Убальдино ведущий спектакля превратился в южнокитайского, квантунского фокусника, за которым следовало пестрое шествие фантастических азиатских полишинелей. Эта маленькая компания была пышно разодета во всевозможные национальные костюмы из парчи, плюша, бархата, золотого шитья и шелка. Тут были и невиданные, диковинные костюмы — их прототипы, возможно, будут когда-нибудь обнаружены на соседних планетах.
Убальдино немного говорил по-немецки. Его нескладный, ломаный, но там, где требуется, весьма находчивый немецкий язык, как у домашней прислуги, явно был предметом его гордости. Он откровенно радовался, что может щегольнуть перед Аннунциатой. Широким жестом он показал на пестро разряженный смешанный народец-— предмет его искусства. «Да, да, все это сама жизнь. Что поделаешь? Будем рассуждать здраво. Это надо понимать. Людям нужны карлики, синьора.— И он отвесил Аннунциате театральный поклон.— Люди всегда нуждаются в карликах, чтобы разыгрывать из себя великанов. Поверьте, даже среди детей встречается эта мания величия,— я неоднократно наблюдал. Маленьким девочкам требуется неограниченная материнская власть — руководящая, наставляющая, награждающая, наказующая. Крошечный матриархат в уголке комнаты. Да и мальчики командуют не только оловянными солдатиками, но и куклами в штатском, по крайней мере у нас, здесь. Они играют в предпринимателей, владельцев фабрик или магазинов или же в разбойничьих атаманов. При этом каждый карапуз, от горшка два вершка, неумолимо проявляет алчность, жестокость, жажду власти — все это удивительно точное обезьянничанье, подражание взрослым, разумеется... Может быть, малышам не следует давать кукол? Может быть, лучше было бы запретить эти игрушки, похожие на людей и совершенно беззащитные перед жестоким обращением?..»
«Кто же тогда играл бы в ваши куклы?» — мягко спросила Аннунциата и улыбнулась. Слова Убальдино казались ей кокетливым и хвастливым оригинальничаньем. Она вообще не принимала этого человека всерьез.
«Вы спрашиваете, кто, уважаемая?.. Разумеется, мы, взрослые. Куклы — принадлежность жизни взрослых людей, синьора. Как некогда, в давние времена, маленькая фигурка тотема братски объединяла нас с миром животных, с звериным божеством, так в наши дни кукла связывает нас с человечеством. Куклы — единственные существа на земле, имеющие человеческий облик и при этом свободные от эгоизма, недоброжелательности, коварства, тщеславия, любопытства, злорадства, зависти и грубой воинственности. Какие бы пытки ни вытерпел в детских руках бедный гомункулус, ему неведома жаясда мести и возмездия...»
Мне надоел этот дурацкий проповедник. «Хватит»,— подумал я и неприметно подмигнул Аннунциате, чтобы она поторопилась со своей покупкой. Экзальтированный субъект упрямо засыпает своих покупателей эффектными отходами где-то нахватанной мнимой философии только для того, чтобы оправдать до бесстыдства высокие цены на свои изделия или хотя бы заморочить голову. У него наверняка было еще одно намерение: с помощью изысканной болтовни внушить своим интеллигентным покупателям, что они куда глупее его.
«Если вы разрешите мне под конец сделать по секрету еще одно замечание, синьора,— добавил он и слегка склонил лысую голову, глядя поверх роговой оправы очков,— то я сообщу вам, что в числе постоянных покупателей моего покойного отца, завещавшего мне и мастерскую и магазин — фамильную фирму, которой мы владеем уже четыре поколения, в свое время были даже коронованные особы. Я вспоминаю прежде всего ее величество покойную русскую царицу Александру, разборчивую даму, как говорил мой добрый отец, и верную покровительницу нашего города. Мы работали для высокопоставленной заказчицы много лет и много зим. И если сказать, что в общей сложности приобрела у нас лично для себя и для подарков целых пять тысяч душ (так принято именовать и считать художественных кукол), то эта цифра осторожности ради явно приуменьшена. Боже мой, куда теперь девались эти маленькие коллекции?»
Заметив, что покупательница еле сдерживает нетерпение, он спокойно сделал отстраняющий жест и заставил ее слушать дальше.
«Прошу прощения, сударыня. Я, боже избави! Но согласитесь: куда выгоднее, чтобы правители распоряжались целлулоидными и восковыми фигурами, нежели человеческим духом и телом. У меня есть в Сан-Стефано строгий духовник, патер Джачинто, он постоянно меня допрашивает: сколько ты выжимаешь из своих покупателей? Сколько платишь своим молоденьким работницам? Сколько опускаешь в церковную кружку? А я отвечаю я далек от политики, но я продавал куклы царице, чтобы ее наследный принц свертывал головы и выкручивал ноги не людям... Разве это не доброе дело?» Вы смеетесь, синьора. Человеку нужен громоотвод. Если отвести гнев наверху, у нас не будет развалин, не будет братских могил...»
«Синьор Убальдино,— воскликнула уроженка Зальцбурга,— у меня дома ребенок, пятилетняя дочка, она не ломает и не уродует свои человекоподобные игрушки; она обращается с ними нежно, ухаживает за ними, обожает их счастливый случай, поздравляю,— сказал владелец магазина,— побольше бы кротких созданий, таких прелестных и чистых, только бы их не искалечила жизнь! Не желаете ли выбрать для вашей примерной малютки какой-нибудь персонаж из классических легенд? Вот, например, Елена, сестра Диоскуров. Говорят, что, любуясь прекрасным, мы сами становимся прекрасными...»
В эту минуту из нового города, со стороны казино, донесся странный назойливый шум. Как будто жужжание большой стрекозы, нарастая, перешло в свистящий, пронзительный скрежет и, достигнув высшей ноты, снизилось по хроматической гамме.
Мы прислушались, разговор оборвался. И когда странное гудение, сопровождавшееся треском, исчезло, Убальдино поспешно схватил в углу черный люстриновый пиджак и надел его прямо на синюю рабочую блузу.
«Извините, синьора,— нервно сказал он.—мы только что слышали, как приземлился синьор Болаффия; с минуты на минуту он может прийти сюда...»
Для меня это был веселый сюрприз. «Разве при казино там внизу есть собственный аэродром?» — «Нет, сударь, но синьор Болаффия (вы, конечно, слыхали о нашем электромагнате?) обычно сажает свой синий вертолет за кортами, на лужайке. Если понадобится, он может посадить его на плоской крыше пять метров на четыре. Во всяком случае, пари с семейством Валлефредини он выиграл: буме, и он сел в их сад на крыше, все рододендроны поломались и полегли, а машина уцелела».— «Черт возьми, откуда этот король переменного тока прилетел сегодня?» — «Это никому не известно. Вот уже несколько недель, как он свил гнездо в новом буш ало близ Саи-Ромоло, наверху, на склоне нашей Виньоне...» — «А сейчас вы его ждете
сюда?» — «Вот именно. Тягостные четверть часа. Н-да. Дела никудышные. Слышали о престарелой графине Прини? Эта дама, видно, пронюхала, что я затребовал ее трех гейш в кимоно, подарок царицы, ни для кого иного, как для синьора Фабиано. Теперь она заломила за них тройную цену, старая сова!» — «Я не совсем понимаю, какие гейши?» — «Ах, это глупая история. Впрочем, она была напечатана в газете «Локальанцейгер». Дело в том, что в 1911 году царица Александра Федоровна была приглашена на рождество семейством Прини в замок Вареццо. Тогда-то она и привезла графине набор японских кукол. Из мастерской моего отца. И подумайте, три из них еще уцелели и прилично сохранились. А теперь они продаются: так сказать, реликвии...» — «Неужели Болаффия гоняется за такими редкостями?» — спросил я с сомнением. «Да нет же. Ему-то плевать на музейные экспонаты. Но существует еще синьора Леонтина, его супруга».— «Ну, и что?» — «Говорят, она в дальнем родстве с семейством Прини. И в жестокой ссоре с обедневшей графиней».— «Вот как! — воскликнул я.-— Значит, злобная Леонтина хочет все скупить, чтобы опустошить замок своего врага... Пока эта древняя тетка совсем не обнищает и, как одинокая старая сова, не улетит навсегда...» — «Итальянская аристократия»,— сказал Убальдино и всплеснул руками. «Цветущая Ривьера»,— сказал я и развел руками.
Я думал увидеть модную велюровую шляпу, трость с набалдашником из накладного серебра, перчатки из антилопьей замши, но ничего подобного не оказалось. Это не был денди из тех, что живут в аристократических отелях, В магазин Убальдино всунулась тощая фигура ниже среднего роста в летном обмундировании из кожи мышиного цвета.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13