А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Попробуй сам поговорить с рабыней. Может, тогда ты что-нибудь поймешь…
— Может быть… — Я не собирался становиться другом рабыни и не очень-то верил в насланные заклятия, но вновь столкнуться с вороньем на Бельверсте мне не хотелось…
Лисица отправилась за водой, и в избу заглянул Скол.
— Подойди! — окликнул я.
Он потоптался на пороге, но потом уселся и принялся рассказывать об «Акуле» и обо всем, что творилось в хирде.
— Люди волнуются, — сказал он. — Воины считают словенку виновной и требуют ее смерти. Скоро Свейнхильд не сможет удержать их от расправы над рабыней. Она поняла это и даже послала человека к конунгу Свейну за помощью.
Худо! Лисица не желала огорчать меня и ни словом не обмолвилась о распрях меж моим хирдом и ее людьми, а зря!
Я нахмурился и сел. Голова закружилась.
— Ты что?! — испугался Скол. — Лежи!
— Заткнись! — приказал я. — Собери хирд. Буду говорить с ними.
— Но…
— Иди!
Озираясь, Скол вышел. Теперь нужно приготовиться. Постанывая и стискивая зубы, я подтянул к себе сундук с одеждой и отыскал в нем красную шелковую рубаху и шитую золотом безрукавку. Нацепить и то и другое оказалось не так легко, как я думал, но больше всего мучений причинил пояс. Пряжка на нем никак не желала застегиваться, а мои слезящиеся глаза не могли разобрать, в чем там дело. В конце концов я кое-как закрепил ее и, опираясь на меч, проковылял к столу. Там меня и застала Свейнхильд. Шурша платьем и что-то напевая, она быстро вошла в дом, поставила на пол ведра с водой, огляделась и, заметив пустую лавку, тревожно ахнула. Но спросить ни о чем не успела, потому что следом в избу ввалились мои хирдманны: старик Гранмар, рыжеусый Фроди, серьезный Скол— И другие, много других…. Я знал их всех. Их мечты, их желания, их привычки… Знал, что Фроди падок на хрупких женщин,! а Скол любым женщинам предпочитает пиво… Так много знал, что сразу почуял исходящую от них злобу.
— Ходят слухи, будто некоторые из вас требуют у Лисицы жизни ее рабыни?! — опираясь на край стола, произнес я. Стоявшая за спинами воинов Свейнхильд . прижала к губам тонкие пальцы.
— Но она отравила тебя и Трора! — возразил Фроди. А будь в живых Льот, то такие же слова сказал бы он. Но Льота не было. И Трора тоже не было… А я пытался отговорить своих людей от расправы над его убийцей. Хотя впервой ли мне лгать им?
— Кто так считает, Фроди? Ты? Может, ты говорил со словенкой и она призналась тебе в содеянном? Но в том же признался Тюрк!
— Грек сидел на цепи под столом! — не отступал Фроди. — Он не мог этого сделать. Рабыня поднесла Трору чашу с отравой!
Его речи звучали глухо, будто из пивной бочки. У меня в голове вертелись невидимые жернова, а от боли мутилось в глазах. Только бы не упасть!
Я сжал зубы и услышал певучий голос Свейнхильд:
— Вспомни пир, Фроди. Словенка подала Черному чашу по моему приказу.
Умница Свейнхильд! Боль слегка отпустила. Я сглотнул и перебил Лисицу:
— А я приказал ему выпить. Может, я виновен в смерти Трора?
Фроди смутился. Он не ожидал такого отпора. Хирдманны зашумели. Кто-то обвинял словенку, кто-то грека…
— Тихо! — рявкнул я. Гомон превратился в слабые шепотки, потом стихли и они. — Я ваш хевдинг, и никто не смеет возражать мне! Сам переговорю со словенкой и решу ее судьбу!
— Она солжет…
— Мне не лгала даже черная колдунья Джания. Или вы забыли, как преданно она мне служила?
Они не забыли колдунью. Помнили и печальную участь восставших юнцов.
Скол сокрушенно покачал головой:
— Хорошо, хевдинг. Мы будем ждать твоего решения.
Когда за последним из воинов закрылась дверь, Свейнхильд бросилась ко мне. Она думала, что я упаду, но мне нужно было держаться. Словенка…
— Веди рабыню! — приказал я.
Лисица умоляюще вцепилась в мои руки:
— Не надо! Не надо, Волчонок! Потом… Пусть потом…
— Дура! — Я отшвырнул ее в сторону. — Потом будет поздно! Сегодня я удержал хирд лишь потому, что выглядел более сильным, чем был на самом деле. Завтра они поймут это! Тащи словенку!
Всхлипывая и кусая побелевшие губы, Лисица поднялась на ноги, убрала растрепанные волосы и трясущимися руками оправила одежду.
— Я приведу ее, — сказала Свейнхильд. — Желание дорогого гостя — честь для меня…
Рассказывает Дара
Воины вытащили меня из ямы и копьями погнали к дому Свейнхильд. Лисица стояла на пороге.
— Хаки выздоровел и теперь хочет говорить с тобой, — глядя куда-то поверх моей головы, сказала она.
Говорить?! Вряд ли кровожадный берсерк станет говорить со своей отравительницей. Нет, там за дверью меня ждет не разговор, а боль и унижения… Как Тюрка…
Я сжала кулаки и уняла предательскую дрожь. Нечего бояться. Какие бы издевательства ни придумал проклятый берсерк, рано или поздно боль сменится тишиной и покоем.
— Зачем? — хрипло спросила я.
Урманка пожала узкими плечами:
— Кто знает замыслы великого хевдинга? Большая честь просто выполнять его желания.
Я скривилась. Великий хевдинг… Как бы не так! Убийца —вот кто ее любимый Хаки!
— Так ты пойдешь добром или вести силой?

— Добром. — Я повернулась и затопала к той избе, где недавно харкал кровью ненавистный берсерк. Затекшие ноги спотыкались на каждой колдобине, но душа была легкой, будто наполненный воздухом рыбий пузырь. Даже мысль о старинном враге не вызывала в ней ненависти. Она устала ненавидеть. Да и жить-то, пожалуй, устала…
Хаки я увидела сразу, едва вошла. Опираясь на обнаженный меч, он стоял посреди пустой избы и смотрел на дверь. После болезни лицо викинга осунулось, зато стали заметны тени от длинных ресниц и тонкая, горестная складочка у губ. В слабых бликах пламени он походил на того божия посланника с крыльями, который был нарисован на деревянной картинке епископа Проппо. Даже глаза берсерка были такими же светлыми и сия— ющими…
Хаки поднял руку и махнул провожавшим меня людям. Те послушно вышли,
— Подойди ближе, — приказал он.
Я оглянулась, но позади никого не было. Значит, он звал меня… Но зачем? Ах да, меч… Он собирался сам казнить меня и теперь ждал, что я подойду и склоню голову! Но он ошибся. Мы умрем вместе!
Даже не готовясь к прыжку, я метнулась вперед. С лавок донеслось шуршание крыльев. Мары явились за добычей.
Хаки отклонился и толкнул меня в спину. Пол полетел навстречу, в нос ударил запах прелой соломы, а сзади зазвучал торжествующий голос моего врага.
— Эта попытка, — со смешком произнес он, — доказывает твою вину.
Я села и отерла лицо пучком соломы. Моя вина… Что этот получеловек мог знать о вине? Может, он думал, что я стану запираться или валить все на Тюрка? Может, глядя на меня своими дикими глазами, он ждал мольбы о прощении? Нет, пора ему выслушать правду! А потом пускай убивает — мне будет уже все равно…
Ручейки пота катились по моей спине, и руки дрожали, однако внутри страха не было, поэтому слова зазвучали громко и отчетливо, словно речь самого Прове, великого бога справедливости:
— Я поклялась убить тебя в тот день, когда ты зарубил мою мать! Ты уже не помнишь…
— Почему? Я все помню, — неожиданно перебил Хаки. — Помню тебя и твое село, но не понимаю твоей ненависти. Я — воин. Я убивал и буду убивать людей, потому что такова моя жизнь. Ваши воины делают то же самое. Али из Гардарики тоже убил мою мать, но зачем охотиться за ним или добиваться его смерти? Если богам будет угодно столкнуть нас как врагов — я рассчитаюсь с ним, если же они сведут нас за пиршественным столом, я буду рад такому другу. Нити Норн и без того запутаны, так стоит ли путать их еще больше?
Он замолчал, отвернулся и, опираясь на меч, как на посох, направился к лавкам. Он помнил?! Неужели Хаки не забыл те далекие годы и мое разоренное печище? А я? Не мог же он узнать меня?!
— Ты убила Трора, — опустившись на лавку, продолжал он. — Не пытайся оправдаться. Черный изуродовал твое лицо, а такое не простит ни одна женщина. К тому же твои оправдания не вернут мне друга и убитого тобой брата.
Пресветлые боги! Он говорил так, словно тоже мог чувствовать боль!
Возмущенная подобным притворством, я вскочила:
— Твои лживые речи тоже не вернут мне мать и дом!
— Верно, но разве они нужны тебе? Ты думаешь о том, что у тебя отобрали, но не желаешь понять, что получила. — Берсерк склонил голову к плечу, слегка отвел рукоять меча в сторону и, облокотившись на нее, принялся загибать пальцы: — Ты утратила родичей, но обрела свободу. Она обошлась тебе дорого, но за нее можно заплатить и больше. Я знаю это, потому что когда-то давно Орм тоже лишил меня родичей. У тебя сгорел дом, и ты осталась без крова, зато могла пойти куда захочешь и построить себе новый дом где захочешь. Мало кому выпадает такая удача, большинство людей навек прикованы к своему жалкому хозяйству и не уходят никуда дальше соседнего леса. А твое лицо… — Он усмехнулся: — Знаешь, как говорят финны? Они говорят: «Стадо красиво своей пестротой». Ты не такая, как остальные, разве этого мало? Теперь мне уже стало все равно, что он сделает. Он должен был замолчать!
— Ты убийца! — наконец выдохнула я. Его меч не шевельнулся. В костре потрескивал огонь, за дверьми сопели воины, но Хаки молчал. Его пальцы задумчиво гладили лезвие меча. Внезапно мне захотелось прикоснуться к ним и согласиться с его словами, но… Нельзя! На Хаки — кровь моей матери, и это единственное, о чем нужно помнить. Все остальное — притворство и ложь!
— Ты тоже убийца, — неожиданно заявил он.
— Что?!
Он поднял голову:
— Ты ведь тоже убивала.
Что он пытается доказать?! Зачем мучит?! Да, я убивала, но лишь для того, чтобы выжить самой.
— Разве тебе не доводилось нападать первой? — удивился он.
Даны… Мой первый бой — и пятеро данов… Коротышка с факелом… Мы напали на их мирную деревню… Хаки был прав.
— Нет! — чувствуя, как внутри рушится что-то позволившее пережить смерть Бьерна, заорала я. — Ты лжешь! Неправда!
— Ты не кричала бы так, если бы это было неправдой, — спокойно возразил он и неожиданно улыбнулся: — Смешно… Неужели все эти годы ты пыталась найти меня?
От ненависти и боли меня затрясло. Он смел улыбаться! Поймал меня на лжи и теперь чувствовал свое превосходство! Конечно, ведь ему не приходилось лгать, а все свои злые дела он считал необыкновенной доблестью! Небось даже хвастался ими на веселых пирушках!
Берсерк расхохотался:
— Женщины часто искали меня, но не так настойчиво.
Сжимая кулаки и чуть не плача, я выкрикнула:
— Тварь! — Забыв обо всем на свете, я бросилась к нему. Пусть убивает! Ледяное царство мар лучше, чем этот уверенный взгляд врага!
Хаки перехватил меня и с коротким выдохом швырнул на лавку. Боль пронзила спину. Рядом сверкнули волчьи глаза берсерка, а щеки коснулось его жаркое дыхание.
— Ты уже отомстила мне, чего еще ты хочешь? Убить меня прежде, чем вороны откроют путь в Вальхаллу?
Страх придал мне силы. Хаки сошел с ума! О чем он? Какие вороны, какая Вальхалла?!
— Отпусти! — взвыла я, и он отпустил, вернее отбросил, как ребенок отбрасывает непонравившуюся игрушку:
— Иди!
С трудом понимая, что происходит, я встала на ноги. Хаки призывно свистнул. В светлый проем двери втиснулся дюжий мужик из его хирда.
— Уведи ее, Скол, — приказал Хаки, — и скажи Свейнхильд, что она невиновна в смерти Черного.
— Но…
— Она не знала, что было в чаше, — перебил бер-серк. — Отраву всыпал грек. Рабыня виновна лишь в том, что дала эту чашу Трору.
Зачем он лгал? Он не смел быть великодушным! Он должен был оставаться зверем!
Сердитое лицо вошедшего разгладилось.
— Коли ты так решил…
На дворе Скол почти сразу отпустил мой локоть. Я огляделась. В отдалении, сомкнувшись тесным полукругом, стояли хирдманны Волка. Злые, несокрушимые, как морские скалы, и такие же молчаливые… Старик со шрамом, который пленил Тюрка, тоже был там. Его губы Дрожали от едва сдерживаемой ненависти, а длинный шрам налился кровью. Достаточно было взглянуть на эту багровую полосу, чтоб понять — урмане жаждут расправы. Приказ берсерка может смутить рыжую Свейнхильд,. но не этих озлобленных нелюдей. Они убьют меня прямо тут, у дверей чужой избы.
Я подняла глаза к небу. Вдалеке над лесом перекатывался золотым шаром ослепительный лик Хорса. Выйти бы к нему, поклониться, попросить совета и. участия…
Скол шагнул вперед:
— Она невиновна. Хирдманны не шевельнулись.
— Так сказал Хаки, — добавил Скол, и тогда они расступились, медленно и неохотно, подчиняясь лишь. неоспоримому слову хевдинга. За один день Хаки дважды сохранил мне жизнь…
Скол подтолкнул меня в спину, и я пошла. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, словно желая убежать от сумрачных, похожих на порождения Кровника людей. Откуда-то появилось чувство вины, и захотелось, чтоб кто-нибудь из них воткнул нож в мою спину, но никто не стал преследовать меня и не попытался остановить.
Задыхаясь от невыплаканных слез, я пробежала дорогой, метнулась через поле, к болотине, где замер корабль Хаки, но, так и не добежав, рухнула вниз лицом в высокую траву. Голос берсерка звучал в памяти и требовал ответа. «Разве ты не убивала? — шептал он. —Разве у тех, кто пал от твоей руки, не было жен? А скольких детей ты оставила без отцов? Сколько горя принесла? Чем ты лучше меня?» Честный ответ дрожал-на губах и раздирал горло, но лучше было умереть, чем произнести его вслух!
После слез пришел сон, а утром меня разбудил Левеет. Солнце еще не поднялось, и по траве полз густой туман, но, казалось, Левеет не чувствовал холода. Его босые ноги сбивали росу, а голенища сапог жалобно выглядывали из пухлой торбы.
— Вставай, — встряхивая меня, сказал он. — Хозяйка велела гнать скотину на дальние пастбища. Ты пойдешь со мной.
Все еще не понимая, где я и как тут очутилась, я завертела головой. Вчерашний разговор с берсерком показался нелепым сном. Только во сне мой враг мог пощадить своего убийцу.
— Свейнхильд очень рассердилась, когда Хаки приказал не трогать тебя, — присев на корточки, беспечно продолжал болтать Левеет. — Все слышали, как они спорили. А потом Волк разозлился и сказал, будто еще до середины лета уйдет в Норвегию и больше сюда не вернется. Тогда Свейнхильд стала плакать и просить у него прощения…
— А он? — вполуха слушая паренька, спросила я.
— Он — хевдинг, а настоящий хевдинг не отказывается от своего слова, — гордо заявил Левеет. — Он уйдет. Его люди уже занялись кораблем… Когда-нибудь я стану таким же сильным, как они, и сам отправлюсь в море. Трор говорил, что из меня может вырасти настоящий воин. — Вспомнив Черного, Левеет погрустнел. — Люди болтают, будто это ты отравила Трора и пыталась убить Хаки, но я не верю. Разве тогда Волк отпустил бы тебя? Он мог пощадить своего врага, но не врага Трора. Он любил Черного больше, чем родных братьев.
Любил… Он умел любить и прощать, а я так и не научилась. Урманский зверь оказался милосерднее словенской женщины.
— Трор был очень добрым. Он защищал меня и дарил разные диковины. Вот, гляди… — Паренек полез рукой куда-то под рубаху и вытащил оттуда круглую крученую ракушку с длинными шипами по бокам и дыркой в середине.
— Это привез Черный. Если посмотреть сюда, — он приложил раковину дыркой к глазу, — то кажется, что земля стала маленькой и ее можно унести на ладони.Хочешь взглянуть?
Нет. Нельзя смотреть! Нельзя даже думать о том, что Трор мог быть добрым или Дарить кому-нибудь такие чудеса…
Обидевшись, Левеет спрятал ракушку.
— Ладно, нечего попусту болтать. Нам еще собирать стадо. Вставай!
Собирать стадо… Я обреченно поднялась на ноги. Что ж, ненависть загнала меня в ловушку. Теперь впереди ждала тоскливая жизнь рабыни, а где-то в Кольеле oн поднимал на руки своего первенца, и чуть дальше Красном Холме, голым наростом торчал березовый пенек, а возле него сидел грустный шилыхан. Жизнь продолжалась… Берсерк Хаки собирался в далекие походы. Но ведь не навсегда? «Нити Норн спутаны», — сказал он. Может, еще не все потеряно и он вернется?
— Солнышко всходит! — прищурившись на небо, засмеялся Левеет, и, очнувшись от ночной дремоты, в моей груди закопошился паук мар. Злобно дергая лапами, он полз к сердцу. Я вскрикнула, согнулась и сдавила руками грудь. Левеет участливо склонился:
— Тебе плохо?
— Да…
Да, мне было плохо. Я должна была убить Хаки, уже не зная — хочу ли этого…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ВОЛКИ ОДИНА
Рассказывает Хаки
После разговора с рабыней у меня на душе стало спокойнее. Словенка ничего не знала о Вальхалле и о стае воронов на Бельверс-те. Она была обычной женщиной. Отчаянно смелой и упрямой, но никак не колдуньей. Она пыталась отомстить мне и Трору не заклинаниями и заговорами, а ядом и мечом. Что до моих видений, то они стали казаться не более чем дурным сном, а если я ошибался — словенку тем более нужно было оставить в живых. Время сотрет и ее ненависть, и преграду на Бельверсте…
Свейнхильд считала иначе. Дара пугала ее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59