А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Но нет, не получилась ведь порча народного достояния. Химический
состав, как живая ртуть, сбежал по голенищам вниз и лужицей собрался под
ногами экспериментатора.
- Не пачкается, не мнется, - сказал гость тоном коммивояжера,
рекламирующего товар. - Пусть вас не смущает мой свежий вид. Весь на
самообслуживании. В общем, бросьте сомнения. Перед вами не шпион, не
провокатор. Да и незачем к вам шпионов засылать, все известно. Исход решат
вот эти батареи.
Он набросал на листе план позиция белых, и все склонились над
чертежом.
- Согласуется с нашими данными, - сказал наконец командир и сухо,
очень сухо спросил: - Ваша мнение, что ничего поделать нельзя?
- Самим вам ничего не поделать, - взвешивая слова, ответил
неизвестный, - помочь может только чудо.
- А чудес на свете не бывает, - подытожил командир, воспитанный на
отсутствии чудес, и что-то штатское, семейное проступило в его облике,
потерявшем на мгновение официальность. Секрета нет, даже министр,
охваченный грустью, лишается своей официальности.
- Этого я не утверждал, насчет чуда, - осторожно возразил неизвестный
и отпустил комиссару особенный взгляд. - Не говорил.
Комиссар перехватил взгляд неизвестного, выдержал его, и сумасшедшая,
нелепая мысль обожгла голову Струмилина.
- Вот что, - сказал он собранию, - времени до утра в обрез.
Разойдемся по цепи. А я с товарищем еще поговорю.
И, сгибаясь в двери, люди поодиночке вынырнули из прокуренного
блиндажа в ночной воздух осени. Заместитель выманил за собой Струмилина.
- Ты эту гниду к пролетарской груди не пригревай, - люто прошептал он
во мраке, под звездами. - Верь моему политическому чутью.
- Ну-ну, - усмехнулся Струмилин.
- С мировой буржуазией, товарищ Струмилин, перед лицом смерти
заигрываешь. Не "ну-ну", а мнение свое куда надо писать буду, коли в живых
останусь. Запоешь!

Итак, сумасшедшая, нелепая мысль котельным паром ошпарила трезвый ум
комиссара Струмилина.
"Этот человек совершит чудо!" - горячо разлилось под черепом
комиссара.
Убежденный материалист, Струмилин еще и сам не понимал, каким образом
он мог войти в столь чудовищный разлад со всем своим багажом. Надеяться на
чудо! В цепи его размышлений еще не хватало какого-то важного звена, и,
вероятно, в мирной гражданской обстановке отсутствие этого звена пустило
бы ход мысли на рельсы другого, короткого пути, в тупике которого состав
силлогизмов лязгнул бы на тормозах строкой: "Этот человек - жулик и
шарлатан!"
Но сейчас чудесные действия незнакомца, необыкновенный вид и
многозначительная игра слов взывали не к ходу будничной логики, а к
трепетному движению той заветной интуиции, наличие которой не каждый
признает, ибо не каждого господь наградил ею.
"Совершит чудо!" - кричала струмилинская душа, и, затаясь, он ждал,
когда останется с незнакомцем наедине.
Дверь хлопнула, пламя коптилки легло набок, и тень перебежчика
мотнулась по стене, будто ее застали врасплох или ткнули в грудь. Сам же
перебежчик стоял неколебимо в тусклом свете горящего керосина и только
шептал в дырочки своей чертовой шкатулки, шептал и прикладывался к ним
ухом.
Комиссар прислушался. Тень перебежчика, покачавшись, встала на место,
и Струмилину почудилось, что это она бормочет призрачные, невесомые
заклинания, а сейчас шагнет к Струмилину и скажет в полный голос что-то
окончательное, роковое, по-русски. Шаманские, на погребной сырости
замешанные словеса копила в себе эта шкатулка.
"Не немецкий, - быстро определил комиссар. - Не французский. Не
английский. Чешский? Нет".
"Ну..." - сказал себе комиссар, поправил пояс, строевым шагом подошел
к неизвестному, положил ему руку на плечо, взглянул в упор холодным
взглядом, хорошо известным балтийскому полку и за его пределами, а также
еще одному деятелю, который вел, вел-таки однажды комиссара под дождичком,
вел и ставил спиной к гнилому дубу, матерился и прицеливался...
- Вот что, дорогой товарищ! Помогай, сделай что можешь...
Итак, они замерли напротив друг друга, и зрачки их соединились на
одной прямой, на струнной линии, тронь - зазвенит.

- Значит, вы догадались, что я могу помочь? - нехорошо усмехаясь,
спросил неизвестный.
Волна злобы подкатила к горлу Струмилина. Лицо его дернулось.
- Да не могу я вам помогать. Не велят, - простонал человек, - фильм
запорем. Мы снимаем фильм, на документальных кадрах. В финале полк красных
гибнет. Эффектные кадры. Чтобы найти их, мы сотни витков намотали на
орбите, зондировали. Энергии потратили прорву.
- Да снимете еще фильм! Разыграете, в конце концов, с актерами! - в
отчаянии закричал комиссар.
- Не снимаем мы игровых. Игровой лентой на нашей планета не убедишь.
Тошнит зрителя от недостоверности, от актерских удач. Актер на экране -
пройденный этап. Для нашей планеты вообще вся ваша прошлая жизнь - наш
пройденный этап...
Глубоко задышал от этих слов комиссар Струмилин. Вот оно, недостающее
звено логики - "на нашей планете". Из других миров. Жюль Верн наоборот. Из
пушки на Землю. Сказка, черт ее подери! Но теперь его интересовала только
утилитарная сторона сказки, спасение пятисот душ полка, крепких, позарез
нужных революции ребят, ради чего заложил бы он свою душу не токмо
небесной звезде, но и самому дьяволу.
- А почему такой финал фильма, с кровавой развязкой? - ровно, овладев
дыханием, спросил комиссар.
- А бог его знает. Считается эффектным. Я-то лично специалист по
счастливым концовкам. Именно в них и достигаю полного самовыражения. Так
нет, послали именно меня. Сказали: "Нужно изобразить смерть через зрение
оптимиста".
- Нет, я рад, что послали именно вас, - поспешно возразил Струмилин.
- Нам тоже по душе счастливые концовки. А собственно, что у вас за
сценарий?
- Сценарий-то роскошный. Переворот в огромной стране. Крушение
аграриев. Консолидация тузов зачаточной, но все же промышленности.
Движение плебейских масс, вожди той и другой стороны. Личные трагедии.
Исторические решения и ошибки. Взаимосвязанные события в других частях
планеты. Батальные эпизоды во всей их красе.
Незнакомец говорил с пафосом и вместе с тем доверительно, как
профессионал говорит с равным профессионалом.
- Проделана колоссальная работа. Многократный зондаж с персональным
выходом на Землю, постоянный зрительный контроль важнейших событий с
орбиты - в наших руках глобальная картина движения всего общественного
процесса. Наш математический автомат произвел нужные подсчеты и построил
функциональную модель токов основных событий на ближайшие годы.
Выяснилось: победа революции неминуема.
- Это не удивительно, она победит, руку на отсечение, - перебил
комиссар Струмилин, глаза его грозно и холодно сверкнули.
- На отсечение вы предлагали и голову, не далее как поутру, - ляпнул
вдруг марсианин и тут же осекся - таким холодом повеяло из глаз комиссара.
Он кашлянул. - Вот какие кадры мы привезем домой. Успех обеспечен
потрясающий. Тем более что мы совершенно случайно наткнулись на вашу
планету. Так сказать, экспромт.
- Зрелище получится грандиозное, - согласился Струмилин, - но дайте
же ему счастливый конец! Вы же специалист, в конце концов, по счастливым
развязкам. Не насилуйте себя. Искусство и насилие над художником
несовместимы. Организуйте чудо, спасите балтийцев, а потом что хотите, ну,
скажем, посетите штаб белых, полковника Радзинского. Чрезвычайно эффектный
этюд, уверяю вас, а?
Неземной человек упрямо молчал.
- Да вы хоть представляете, за что сейчас кровь льется? - сердито и
устало спросил Струмилин. Ему надоело уговаривать чудака, свалившегося с
неба, откуда видно все и вместе с тем ничего не видно.
- С глобальной точки зрения? - учтиво, по-профессорски спросил этот
холеный представитель другой планеты. - Ну, примерно так. Развитие
производительных сил, способов производства пошло в конфликт с
общественным укладом.
- Политэкономия! - отмахнулся комиссар. - А кровь, кровь
человеческая, сердце, душа живая гомо сапиенса - этих категорий нет в
политэкономии, - отчего материал идет в смертный бой и чего жаждет?
- Так отчего? - с некоторой угрюмостью вопросил пришелец.
- Оттого, что впервые в истории сердце человеческое ощутило реальную
возможность идеального общества. Ведь жизнь любого была позорно униженной,
либо возвышенной, но преступной в принципе...
Внезапным движением Струмилин бросил руку за спину, будто хватаясь за
кобуру маузера, ловко выдернул из полевой сумки растерзанную книжонку и
прочитал заголовок:
- "Голод, нищета, вымирание русского народа - как следствие
полицейского режима", издательство "Донская Речь". Лет двенадцать назад
эту брошюру можно было купить в любом киоске России, сейчас уникальный
экземпляр. Почитайте на досуге.
Повинуясь слову "уникальный", межпланетчик покорно принял подарок и
бережно сунул его за пазуху, причем куртка как бы сама втянула в себя
экземпляр, и заметьте, ни прорезей, ни щелей на ней видно не было. Недаром
замечательная курточка так понравилась заместителю командира,
хозяйственному мужику.
- Да, вы уже говорили об обществе, где каждый будет счастлив в
соответствии со своей способностью к счастью, - напомнил он комиссару.
- Вот! - подтвердил Струмилин, загораясь, точно будущее уже маячило
за хлипкой дверью блиндажа, высунь только руку наружу и попробуй на ощупь.
Он уже видел это общество счастливцев, колоннами марширующих навстречу
ослепительным радостям земного благополучия, этих гармонически развитых, а
потому прекрасных телом и душой мужчин и женщин, этих высоколобых атлетов
- мечтателей-чемпионов, рационализаторов-изобретателей.
- Мы построим такое общество! - трепетно обещал комиссар. - И в нем
не будет места монархам, диктаторам, деспотам, самодурам. Улицей командует
уличный совет, городом - городской, страной - государственный совет.
Советская власть! Выборная, единая и неделимая. С позором рабского
существования будет покончено. И для того мы идем в наш последний и
решительный бой!
С каждой своей фразой комиссар испытывал все больший подъем, и вера в
справедливость сказанного комком поднималась от сердца выше и выше и уже
ключом била где-то в горле, и теперь имели смысл не сами слова, а то, как
они были сказаны - пружинно, на втором дыхании прирожденного трибуна,
каким Струмилин и был, на том замесе отчаянности и убежденности, который
не раз был брошен в хаос и гул тысячной митинговой толпы, в поле,
колосящееся штыками, и направлял острия штыков в одну точку, как магнитный
меридиан правит компасную стрелу точно на полюс. И будь сейчас перед
Струмилиным пусть даже не один заезжий с далекого нам созвездия, а хоть
сотня таких молодцов - заряда комиссарской души хватило бы, чтобы
электрический ток побежал в хладнокровном сердце каждого из них, и вера
комиссара вошла в сердце каждого, и каждый бы сказал: "Прав товарищ
Струмилин!"
Крутой лоб комиссара покрылся холодным потом, скулы заострились, но в
глазах по-прежнему качались язычки холодного огня, а взгляд уходил далеко,
сквозь единственного слушателя, тянул след как бы поверх голов невидимого
собрания, так что марсианин, скрипнув лаковыми сапогами, повернулся и
удостоверился, нет ли кого еще позади. Но нет, никого там не было...
- Безумно интересный кадр! Ах, какой будет кадр! Обойдет все планеты,
- причмокивая губами, бормотал единственный слушатель трибуна Струмилина.
- Неужели снимали? - удивился Струмилин, приходя в себя.
- Все снимается, что вокруг. Все. Съемочная аппаратура - вот она, -
удовлетворенно усмехнулся кинооператор и потрепал материал куртки.
Комиссар еще раз внимательно посмотрел на нее, подумав, что неплохо было
бы такую штуковину презентовать Академии наук, что с такой курточкой не
один сюрприз можно было бы ткнуть в нос мировому эмпириокритицизму.
- Да, у вас программа-максимум, - сказал марсианин, возвращаясь к
главному разговору. - Нам для подобных результатов понадобилась эволюция и
жизнь многих поколений.
- Так то же эволюция! Э-волюция, дорогой ты наш товарищ с того света!
- загремел жестяным смехом Струмилин. - А у нас революция! Разом решаем
проблемы.
- Нелегко вам будет, ох, нелегко, - сочувствовал нашим бедам гость и
с острым любопытством глядел на комиссара, как бы ожидая от этого
человека, сбросившего с лишним весом и все сомнения, новых откровений,
качеств, завидных оттого, что их нет в тебе самом. - Ведь это то же самое,
что разобрать на части, скажем, паровоз и на полученных частях пытаться
собрать электровоз - машину, принципиально новую.
- Превосходно! - азартно крикнул Струмилин. - Разбираем паровоз,
плавим каждую деталь и из этого металла куем части электрички. А кузнецы
мы хорошие. Вводим в вашу технологическую схему элемент переплавки - и
точка! Недаром по вашим же расчетам наше дело победит.
Глаза комиссара Струмилина весело сияли, он знал силу своей
полемической хватки, знал, когда пускать на прорыв весь арсенал отточенной
техники диалектика, и чувствовал, что еще несколько удачных приемов - и он
выйдет с чистой победой, и теперь он прямой дорогой вел оппонента к месту,
уготованному для его лопаток, как профессиональный борец, чемпион ковра,
ведет противника, не прикасаясь к нему, на одних финтах искушенного боем
тела, ведет в угол, из которого единым броском метнет его в воздух, чтобы,
не кинув даже взгляда на поверженного, в ту же секунду сойти с ковра.
- Переплавка - хорошо, - соглашался представитель академического
понимания хода истории. Его взгляд по-прежнему фиксировал каждый жест
Струмилина, а шкатулка всеми своими дырочками глядела прямо в рот
комиссару.
- Подумаем-ка лучше, как перекроить финал вашей пьесы. Так, чтобы не
пришлось гибнуть балтийским морякам на потеху кинозрителям. А?
Марсианин вздрогнул. Резко, очень уж резко повернул комиссар от
личного к общественному, к конкретным мероприятиям.
- Ну, дорогой товарищ по счастливым развязкам, даешь соответствующий
финал!
И с этими лобовыми словами комиссар положил руки на плечи всемогущему
перебежчику, качнул его к себе, и так они замерли друг возле друга.
- Ну, демонстрируй профессиональные качества, чтоб ахнул зритель. И
тот, - комиссар ткнул перстом вверх, - и этот самый, - палец очертил
полную окружность. - А потом прямым ходом в штаб белых. Историческая
выйдет сцена. Вот где страсти разыгрываются! Эх!
- Крупные планы из штаба белых, - печально сказал марсианин, будто
ему подсунули на подпись приказ о выговоре самому себе...

Многотруден путь факта в глупый мозг человека, да, многотруден.
На месте Струмилина, пожалуй, любой из нас устроил бы разговор вокруг
фактов, проявленных в тайной беседе с перебежчиком. Размахивал бы руками,
божился, требовал серьезного отношения и в конце концов сам перестал бы
верить собственным показаниям. Струмилин же нет. Он знал, чем делиться с
ближними, а о чем крепко молчать - день, год, потребуется - всю жизнь. И
потому вернувшиеся в блиндаж товарищи застали его как ни в чем не бывало
склонившимся над картой, на которую уже никто без отвращения и смотреть не
мог.
- Ну, что перебежчик: есть интересные показания? - спросил командир,
устало устраиваясь на дощатый топчан.
- Послал его в цепь, поднимает настроение у состава. Поговорит по
душам о будущем.
- Он там такую агитацию разведет! - сквозь зубы процедил заместитель.
- Недорезанный...
- Он астроном, - веско возразил комиссар, - редкий специалист по
жизни на других планетах. Он расскажет о братьях по разуму, которые уже
пролили кровь за счастливую жизнь, такую, какая будет у нас.
- И это неплохо, - сказал командир. Бодрости в его голосе не
чувствовалось.
- И еще, - тихо добавил Струмилин, - кажется, следует на всякий
случай повозки запрячь. Раненых приготовить к дороге. Ручаться не могу, но
непредвиденности могут возникнуть. Знаете, случаются такие
непредвиденности в теплые летние ночки с чистыми звездами на небе.
Все с величайшим любопытством уставились на комиссара, но тот ничего
добавить не мог, ибо в самом деле ничего не мог добавить.
1 2 3 4