А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Ну, теперь, – сказал Эббо, – можешь ты сказать что-нибудь в свою защиту?
Проклятие было единственным ответом на этот вопрос.
– Зачем ты пришел сюда? – продолжал Эббо в надежде, что пленник повинится и ему можно будет простить его. Но тот повесил голову с одурелым видом.
Положение Эббо было тяжело, он колебался между необходимостью оказать правосудие и все возрастающим отвращением хладнокровно велеть умертвить этого человека, который казалось сам равнодушнее смотрел на дело, чем Эббо.
Положение это продолжалось долее, чем можно было ожидать.
Несколько раз уже братья прошлись по всей площадке, пленник впал в забытье, женщины и молодежь ворчали, говорили, что пора загонять скотину, и что весьма несправедливо со стороны баронессы лишать их зрелища казни. Наконец, пришел маленький Ганс, и полуплача рассказал, что отец Жодокус так углубился в свои книги, что на все увещания отвечал только иду, потом задумывался снова.
– Я пойду сам за ним, если действительно будет казнь.
– Да, так вся ночь пройдет! – сказал Эббо – Нет, нет! Слушай меня негодяй, – сказал он пленнику, толкая его ногой.
– Ну, что мессир, готова что ли наконец веревка? Пока вы ее приготовляли, мы успели бы перевешать всех адлерштейнцев.
– Конечно ты заслуживаешь быть повешенным, – сказал Эббо, – но мы оттого так долго выжидали, что хотели выслушать твое признание и защиту, или обещание никогда более не приходить разорять мои поля. Если ты это сделаешь, я подумаю, что могу для тебя сделать.
– Кажется немало было времени об этом думать. Глухой ропот негодования поднялся в толпе.
– Неужели он выпустит этого негодяя!
– Нет, нет, не посмеет.
– Не посмею! – повторил Эббо грозным голосом, с пылающими глазами. – Мерзавцы! уж не думаете ли вы предписывать мне законы! Иди сюда, пленник. Ступай, доходи до ущелья. Пусть только осмелится кто-нибудь идти за ним!
Освобожденный пленник тотчас бросился к ущелью, где у входа стояли братья, чтобы защищать его. Понятно, что никто не осмелился преследовать беглеца, и крестьяне разошлись, ворча и бранясь. Эббо вложил меч в ножны, взял Фриделя за руку и быстро удалился.
– Что это значит, Фридель? Разве твое сердце зачерствело, ты не сказал ни одного слова в защиту несчастного?
– Я хорошо знал, что ты никогда не решишься казнить его, – сказал Фридель, улыбаясь.
– А лучше было бы повесить его, – сказал Эббо, задумавшись – Стоило ли барону заставлять своих вассалов презирать себя за то, что сжалился над таким негодяем.
Радость матери даже не очень утешила Эббо, он был теперь в таких годах, когда слабости стыдятся более, чем преступления. Он проходил теперь самую критическую фазу жизни, постоянно раздражаемый и подстрекаемый кровным врагом, и в такие времена, когда общее сочувствие всегда было на стороне победителя. Положение делалось все сложнее и сложнее. Адлерштейнские владения были почти всегда в осадном положении, а Христина, когда провожала куда-нибудь сыновей, вспоминала о судьбе их отца. Снег, который Христина так часто встречала, как друга, и на нынешний раз был желанным гостем не только потому, что защищал от врагов, по потому еще, что ограждал от посещений сэра Казимира, который конечно явился бы вооруженный аргументами, слишком подтверждаемыми опасным положением сыновей Христины.
ГЛАВА XX
Месть на Спорном Броде
Снег растаял; река, вышедшая из берегов, вошла снова в свое русло, хотя воды были еще очень высоки. Был прекрасный весенний вечер; Эббо показал брату несколько телег, направляющихся к ущелью.
– Брод еще очень опасен, трудно будет им проехать. Надо собрать людей.
И Эббо протрубил в рог, говоря:
– Эти плуты очень ловки, когда надеются воспользоваться багажом какого-нибудь честного торговца.
– Смотри, – сказал Фридель, показывая на кустарник по ту сторону луга, окаймлявшего брод; на деревьях были еще почки, листьев нигде еще не было. – Не сидит ли змея в лесу? Кажется я вижу, что блестит ее чешуя.
– Боже милостивый! Эти разбойники подстерегают телеги на наших землях! – вскричал Эббо.
И, снова приставив к губам свой рог, он издал три звука, хорошо знакомые в окрестности; эхо повторило их по соседним скалам; вскоре в ответ послышались радостные крики, и братья поспешили вооружиться.
Мать ни слова не сказала, и не старалась остановить их, даже помогла Фриделю надеть кольчугу.
– Нам надо спуститься по самой ближайшей тропинке, – сказал Эббо, – и нельзя надевать тяжелой амуниции. Не бойся ничего, матушка, позаботься лучше приготовить гостям хороший ужин. Ну, Гейнц, мы теперь померимся с этими Шлангенвальдскими победителями. Можешь ли идти тропинкой через горы?
– Могу даже спуститься на дно оврага, если бы мог нанести там добрый удар Шлангенвальду, отвечал Гейнц.
– Да, для того, чтобы барон пустил на свободу и эту добычу, – ворчал Коппель. Но слова эти были покрыты голосом Эббо, дававшего приказания людям, пока Фридель и Гатто раздавали оружие. Между тем, караван остановился с очевидной целью освидетельствовать местность. Человек верхом переехал через Брод, и вероятно нашел, что проехать можно, – телега стала готовиться в путь.
– Ну, теперь настало наше время, – сказал Эббо, стоявший со своим отрядом на площадке скалы, расположенной между замком и крутой тропинкой, спускающейся к долине. Первая телега еще могла пройти, но вторая или третья непременно потонет в грязи. Теперь пусть змея нападает на путешественников; орел бросится на змею!
Близнецы стали на колени, и приняли благословение матери. Затем бросились вниз по тропинке, как олени, и вскоре исчезли за скалами и кустарниками. Дрожа от страха, Христина благодарила небо, помышляя, какая разница между этим днем и тем, когда она, закрыв лицо руками, с отчаянием смотрела в окно на то, что происходило на Спорном Броде.
Две телеги прошли благополучно, но третья глубоко завязла в песке и опрокинулась от усилий лошадей. В ту же минуту на путешественников напала вооруженная шайка, засевшая в кустарниках. Христина могла видеть только, как лошади становятся на дыбы, люди выскакивают из реки. Вдруг из-за звона оружия и боевых криков, Христине слышится знакомый голос: «Орел и Шлем!». Шлемы Эббо и Фриделя блестят на солнце: близнецы опередили свой отряд; но Коппель, вооруженный своим тяжелым топором, тотчас же догнал их, широкоплечий Гейнц следует по их пятам. Новая свалка, и теперешние победители побеждены! Беглецы кинулись к шлангенвальдским лесам! Слава вам, храбрые адлерштейнские близнецы, вы благородно сражались перед глазами своей матери! Который это из вас показывает пальцем место, где удобно проехать людям, старающимся поднять телегу? Который разговаривает с одним из путешественников, по-видимому горожанином? Слава Всевышнему! Сыновья Христины – достойные рыцари, и они вышли из боя здравыми и невредимыми.
Четверть часа спустя быстрые шаги послышались по тропинке, и появилось лицо Фриделя, улыбающееся из-под шлема.
Обе корпорации согласились построить мост и разделить с бароном пошлину за земли и материалы, но они предпочли план, который простирал насыпь на берег Шлангенвальда, и предложили написать графу, приглашая его присоединиться к этому предприятию и пользоваться долей с барыша. Эббо не имел никакой возможности возражать, хотя был раздосадован оборотом, который приняло дело, и был вынужден подписать свое имя под письмом, вместе с прочими членами общества. Письмо это было отнесено к графу городскими герольдами, и все сговорились собраться в ратуше в день их возвращения.
– Почтенные вельможи, – сказали они, – граф фон Шлангенвальд не вручил мне никакого письма в ответ на ваше.
– Не поручил ли он передать что на словах?
– Да, ваша милость; но этого не следует повторять в вашем почтенном собрании.
По требованию же собрания, один из герольдов повел следующую речь:
– Граф разгневался, – сказал он. – Словно эти собаки, выразился он, говоря о ваших милостях, – были ему равные. Затем он начал насмехаться над почерком писца, герра Эндрихсона, и призвал своего капеллана, чтобы тот прочел послание; но едва успел духовник прочесть три строки, как граф начал произносить брань по поводу брода. «Ничто, – сказал он, – не может его заставить соорудить мост! Это низкий предлог, – добавил он, – чтобы лишить его всех прав на доход с воды».
– Но не принял ли он в соображение, – сказал Эббо, – того, что если он не уступит верхнего берега, то мы построим мост до низовой части реки, там, где мне принадлежат оба берега?
– Это обстоятельство кажется было им замечено, – сказал один из послов.
– Так что же он вам ответил? Повторите его слова! – сказал Эббо, понижая и сдерживая голос, что часто придавало вид терпения его гневу.
– Он сказал… да простит мне господин эти слова, он сказал: «Скажи этому Адлерштейнскому выродку, чтобы он лучше сидел не своем седле, не мешался бы в дела тех, которые выше его; и что если он коснется до камушка Браунвассера, то покается в том! И пусть его сограждане, до присоединения их к нему, сперва уверятся в законности его прав».
– Его право очевидно, – сказал мейстер Годфрид. – На это есть многие доказательства; а императорская грамота есть титул сам по себе… Слова графа – ни что иное, как хвастовство и попытка посеять раздор между бароном и городом.
– Я сам так же понял, господин бургомистр, и в том смысле отвечал, но… извините, если а все выскажу… граф посмеялся надо мной, и добавил:
– А просил ли барон у императора свидетельства о смерти его отца?
– Это опять гнусность! – сказал мейстер Годфрид, между тем, как племянники его переглядывались в изумлении. – Смерть его отца доказана очевидцем, которым мы еще можешь располагать… не так ли, господин барон?
– Да, – отвечал Эббо, – и он в настоящее время в Адлерштейне. Это Гейнрих Бауерман, прозванный Шнейдерлейном, единственный ландскнехт, спасшийся от убийства. Он часто рассказывал нам о последних минутах моего отца, задохшегося от крови, истекавшей из глубокой раны в груди; ему-то он поручил передать свою последнюю волю нашей матери.
– Было ли его тело вам возвращено? – спросил осторожный советник Ульрих.
– Нет, – сказал Эббо. – Все наши союзники умерли; и когда монах явился требовать их останки, ему отвечали, что неприятель их унес, и что даже голова моего деда была послана в сейм.
Все собрание единодушно подумало, что граф хочет воспользоваться отсутствием ясных доказательств убийства, случившегося восемнадцать лет назад, и посеять раздор между союзниками; очевидно было, что никакое другое место, кроме Спорного Брода, не достигло бы предполагаемой цели.
Тем не менее, права Эббо могли быть оспариваемы; во-первых, по случаю его несовершеннолетия и недоказанной смерти отца; во-вторых, потому что два вельможи предъявляли свои права на землю. Президент Ульрих, мейстер Годфрид и еще несколько членов собрания решили отложить работы до совершеннолетия барона, когда он, приняв присягу подданства, мог бы добиться точных границ своих владений. Но это мера не согласовалась с предприимчивым духом Морица Шлейермахера и с выгодами торговцев и продавцов вина, которые постоянно страдали от недостатка моста и боялись ждать еще четыре года, в течении которых молодой человек, подобный барону, мог поддаться наследственным родовым побуждениям или Брауквассер мог вернуться в прежнее свое ложе. Сам Эббо настоятельно просил, чтобы немедленно приступили к работам, несмотря на все препятствия.
– Это будет вам стоить и споров и крови, – сказал строго мейстер Годфрид.
– Разве можно добиться чего-нибудь порядочного без ссор и крови? – с жаром спросил Эббо.
– Это вопрос, который юность не может решить, – сказал со вздохом мейстер Годфрид.
– Нет, – возразил президент, – если бы было иначе, то кто бы отважился на какое-нибудь предприятие?
Совет разошелся, и юные бароны отправились в замок. Они молча ехали более часа, как вдруг Эббо заставил вздрогнуть брата, спросив его неожиданно:
– Фридель, о чем ты думаешь?
– О том же, о чем и ты, – отвечал Фридель, проницательно взглядывая на него.
– Нет, нет, Фридель, – отвечал Эббо мрачно. – Это чистая выдумка старой змеи, чтобы помешать нам отнять ее добычу.
– Несомненно… а все же я не могу не думать о том рассказе генуэзского купца про благородного германца, проданного маврам его врагами!
– Какой вздор! Эта история слишком недавняя, чтобы касаться нашего отца!
– Я тоже ничего не предполагаю. Но почему же граф выражает сомнения насчет его смерти?
– Ба! – поспешно отвечал Эббо. – Разве ты не слыхал сотни раз, как погиб наш отец? Неужели такой честный человек, как Гейнц, захотел бы нас обманывать?
– Не умышленно, конечно! Но все же я хотел бы навести справку в той гостинице, где была расставлена западня.
– Содержатель ее, изменник, кончил жизнь, как и следовало ему. Его колесовали год тому назад, за убийство ярмарочного торговца. Разумеется, дорого бы я дал, чтобы знать, где погребено тело моего отца, и с почетом схоронить его в часовне эрмитажа. Что же касается предположения, что он жив, то я не желал бы, чтобы эта выдумка достигла до моей матери, из боязни разбудить ее давно уснувшее горе.
– Ты прав, – сказал Фридель, – у матушки не будет ни минуты спокойствия, если только она себе вообразит, что наш отец заключен в Шлангенвальдской башне или на каком-нибудь мавританском корабле.
– С другой стороны, – сказал Эббо, – это сомнение избавило бы нас от наглого преследования господина Казимира… Но нет… все-таки лучше молчать.
За этой речью последовало молчание Эббо, который оставался мрачен и задумчив до возвращения в замок; но, свидевшись с матерью, он, казалось, только и старался заботиться о ней, рассказывая о прекрасных гравюрах на дереве мейстера Годфрида, о ревматизме тети Иоганны и о всех новостях города и страны. Одна из них была довольно важная: говорили, что император был болен в Линтце; гангрена поразила его ногу, и врачи поговаривали отнять ее, что было страшнейшей операцией в XV веке. Что касается Фриделя, он скромно пошел к Гейнцу в конюшню, и там, опираясь на спину старой кобылы, уцелевшей тоже от убийства, просил его снова рассказать ему подробно о смерти отца, чем Гейнц никогда не утомлялся; но когда Фридель, внимательно выслушав, спросил, уверен ли он в смерти своего господина? старый ландскнехт обиженно ответил:
– Неужели вы думаете, что я покинул бы его, если бы в нем оставался хоть признак жизни?
– О, нет, добрый Гейнц, я только хотел бы знать, почему ты видел, что он уже умер?
– Ах, господин Фридель, когда вы раза два побываете в сражении, то не спросите меня, как я отличаю жизнь от смерти.
– Разве обморок не похож на смерть?
– Я не говорю, что неопытный юноша не мог бы ошибиться, но это невозможно тому, кто так близко видал резню. Но к чему все эти расспросы, господин Фридель?
– К тому, – сказал Фридель тихо, – но брат не хочет, чтобы это знала наша мать… к тому, что граф Шлангенвальд спросил, можем ли мы доказать смерть отца нашего.
– Доказать ее!.. Старая змея хорошо знает, что вашему отцу не было выбора между жизнью и смертью, после страшных трех ран, нанесенных ему! Господин Фридель! Я благословлю день, в который увижу, что вы или брат ваш поквитались со старым злодеем.
– Мы все думаем, что он хотел только воспрепятствовать нашим намерениям. А все-таки, Гейнц, я хотел бы знать все, что произошло после твоего отъезда. Нет ли какого слуги в гостинице, нет ли какого Шлангенвальдского партизана, у которых бы можно было что-нибудь разузнать?
– Клянусь св. Гертрудой, – грубо отвечал Шнейдерлейн, – если вы не довольствуетесь показаниями такого человека, как я, который пожертвовал бы жизнью для спасения вашего отца, то не знаю, кто может вас удовлетворить!
Фридель поспешил его успокоить, сказав, что верит ему безгранично. Но в то время, как Эббо все более занимался предполагаемой постройкой моста, Фридель предавался мечтам, и не раз проводил в глубоких размышлениях целые часы в любимом своем убежище около пруда Глухаря. Христина, разумеется, заметила, что в то время, как один из сыновей ее, более чем когда-либо странствует по уединенным вершинам гор, другой проводит время, сидя на месте.
Мейстер Мориц Шлейермахер был постоянным гостем в замке, и казалось, общество его было приятно Эббо. Это был энергичный, предприимчивый человек, хотя еще молодой, но опытный и прекрасно умевший обращаться с дворянством, сохраняя свою независимость и избегая всего, что могло бы оскорбить эту гордую породу; таким образом, он приобрел над Эббо влияние, которое никто не подозревал, кроме матери, начинавшей бояться, чтобы оно не имело действия на тесный, до сей поры, союз обоих братьев. Если бы она могла знать действительную причину, разделявшую обоих братьев без их ведома, то ее сердце еще бы более страдало.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30