А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Оказалось, что прибыл курьер с известием, что императорский поезд будет через день в Ульме.
На следующее утро, город Ульм принял совершенно иной вид. Арена была усыпана свежим песком, окна домов украшены богатыми коврами; фонтан на торговой площади лил волнами пенистое рейнское вино; весь город, одним словом, готовился сделать императору великолепный прием.
Эббо неподвижно и молча стоял посреди всего этого движения, и ощущал волнение, столь обыкновенное у молодых людей, которое заставляет их увеличивать собственное значение. Ему казалось, что император и король римлян только и едут в Ульм затем, чтобы похитить у него, Эббо, его независимость, и что взоры целой Германии были устремлены на него, и наслаждались его унижением.
– Смотрите! – вдруг вскричал Фридель. – Что-то такое шевелится между резьбой соборной колокольни! Человек это или птица?
– Птица! Какой вздор! – сказал Эббо. – Ты бы не мог разглядеть птицу отсюда, разве только орла. Должно быть хотят водрузить на колокольне знамя.
– Однако это вовсе не в обычаях города, – сказал сэр Казимир.
– А, вижу, – перебил Эббо. – Да, должно быть это большой смельчак.
– Мы поднимались только до платформы, что около балкона; но выше нет для ноги никакой опоры, – сказал Фридель. – Может быть это каменщик. Но смотри, он все поднимается выше и выше.
– Каменщик! – повторил Эббо. – Нет, этот сильный лазальщик не может быть никто иной, как охотник за ланями. Как ты думаешь, Фридель, это восшествие опаснее влезания на Красное Гнездо?
– Да, конечно. Громадная пустота, в какую устремляется взор с этой высоты должна произвести головокружение. Чтобы решиться на такой подвиг, нужно иметь…
– Иметь что, кузен? – спросил Вильдшлосс.
– Цель более серьезную, чем преследование лани, – отвечал Фридель. – Это ужасно!
– Опять мы побиты! – проворчал Эббо. – И кто мог бы подумать, что побиты горожанином. Кто же это может быть?
– Смотри, смотри же, – вскричал Фридель. – Да помогут ему Святые угодники! Он теперь на самой узкой перекладине. Только половина ноги может опираться…
– Да поможет ему св. мученица Варвара! – сказал Эббо. – Боже! перекладина сломалась…
– О, небо! – вскричал Вильдшлосс, на лице которого изобразилось отчаяние, незамеченное молодыми людьми, пока Фридель закрыл глаза руками, а Эббо измерял взглядом триста восемьдесят футов, которые должен был пролететь, в случае падения, смелый искатель приключений. Затем, подняв голову, Эббо вскричал.
– Я его вижу, вижу! Слава св. Варваре! Он стал! Он ухватился за перекладину.
– Где он? Где он? Покажите мне, – вскричал Вильдшлосс, схватив Эббо за руку.
– Вон там, совсем вверху, он висит на перекладине и ищет точку опоры для ног.
– Я ничего не могу видеть… мой взгляд мутится! – сказал Вильдшлосс. – Милосердый Боже! неужели это еще новый вызов, брошенный Провиденью? Как он теперь выпутается. Эббо?
– Он спускается на другую перекладину. Он уже почти спасен; по крайней мере, я так полагаю, потому что он мог сохранить хладнокровие при подобном потрясении.
– Ну! – сказал Фридель. – Он уже на нижней платформе, близ которой начинается лестница. Разве вы его знаете, кузен? Кто он такой?
– Может быть какой-нибудь венецианский акробат, – сказал Вильдшлосс. – А если нет, то я знаю одного только человека, способного рискнуть на такое опасное дело.
– Кто бы он ни был, – сказал Эббо, – это самый смелый человек, какого я когда-либо видел! Но кто же это такой, сэр Казимир, если вы его знаете?
– Орел более высшего полета чем мы, – сказал Вильдшлосс. – Но пойдем, мы дойдем до собора именно вовремя, чтобы встретить его внизу лестницы, и увидишь на кого он похож.
Действительно, едва они дошли до собора, как маленькая дверь башни отворилась, и в ней показался высокого роста рыцарь, одетый в короткий испанский плащ, воротник которого мог подниматься как угодно, так что мог скрывать лицо носившего его. Рыцарь быстро оглянулся вокруг и хотел уже поднять воротник, как вдруг, увидев сэра Казимира, вскричал, протягивал ему обе руки:
– А, Адлерштейн! Добро пожаловать! Я ожидал, что встречу тебя в Ульме! Надень шляпу, без церемонии. Я еще не приехал. Я в Страсбурге с императором и эрцгерцогом, и буду здесь только тогда, когда мы совершим торжественный въезд. Нужно дать время добрым гражданам украсить город, приготовить речи и оседлать мулов.
– Счастливо еще, что их речи не будут надгробными речами над вашим высочеством, – отвечал сэр Казимир.
– А! ты видел меня там наверху? Я находился еще в больших опасностях посреди Тирольских гор. Снег не такая твердая опора для ног, как каменные виноградные листья.
– Где квартируете, ваше высочество? – спросил Вильдшлосс.
– Я сейчас же уезжаю и рассчитываю встретить отца и моего сына вовремя, чтобы занять место в торжественном въезде. Мне надоело слушать речи; кроме того, эти гордые богачи, фламандцы, сделали из моего бедного Филиппа такого франтика, что мне стыдно было на него смотреть и слушать его французский говор, и я поехал вперед, желая спокойно насладиться зрелищем этого грандиозного собора, прежде чем его украсят праздничными уборами.
– И ваше высочество нашли возможность забраться туда, куда за вами никто не мог бы следовать.
– Да не думаю, чтобы приор мог когда-либо полюбоваться видом, какой открывается сверху, – смеясь сказал его высочество. – Но где ты достал себе таких пажей, Адлерштейн? Мне очень бы хотелось так хорошо подобрать ищеек моей своры.
– Это не пажи, ваше высочество, но старшие в моем роде. Позвольте представить вашему высочеству барона Адлерштейнского.
– Ты сам не можешь отличить их одного от другого! – сказал Максимилиан, когда Фридмунд попятился и вытолкнул вперед Эбергарда.
Братья готовились снять шляпы и преклонить колена, но Максимилиан остановил их.
– Нет, нет, бароны, я вовсе не буду вам благодарен, если вы заставите обратить на меня общее внимание. Довольно, остальное поберегите для императора Фрица.
Затем, дружески взяв за руку сэра Казимира, он пошел своей дорогой, говоря:
– Теперь я припоминаю; ты располагал вступить во владение наследством старого барона Спорного Брода, когда был заменен двумя близнецами, родившимися от брака с вассалкой.
– Извините, ваше высочество: родившихся от брака с девушкой из семейства горожанина, прекрасной и добродетельной, сумевшей, несмотря на все препятствия, воспитать двух молодых баронов в лучших правилах.
– А! в самом деле! – сказал король. И, обращаясь к близнецам, спросил: – Решились ли вы отказаться от грабежа и пойти со мной в крестовый поход на неверных?
– С таким предводителем мы пойдем всюду! – вскричал Эббо, как наэлектризованный.
– Как! И даже туда, наверх? – улыбаясь сказал Максимилиан. – Но у тебя совершенно вид охотника за ланями!
– Фридель поднимался на Красное Гнездо! – вскричал Эббо.
– Что это такое – Красное Гнездо? – спросил весело король.
– Это скала, возвышающаяся над нашим замком, – скромно отвечал Фридель.
– Никто, кроме Фриделя, никогда не мог подняться на эту скалу, – начал Эббо, заметив, что король интересуется этим. – Но брат увидал, что орел уносит в когтях козленка одной бедной вдовы, это придало Фриделю крылья; после мы никак не могли отыскать тропинки, по которой он поднимался. Вот одно из принесенных им оттуда перьев, – и Эббо вынул перо из своей шляпы.
– Тебе следовало бы прибавить, – перебил Фридель, – что войдя на вершину горы, я вероятно провел бы там всю ночь, если бы ты не пришел ко мне на помощь.
– Мы хорошо знаем, что это такое, – сказал король. – Нам случалось висеть между небом и землей. Раз для меня выставили даже Святое причастие, чтобы мой последний взгляд был устремлен на него, когда мои люди думали, что я погибну на горе. Адлерштейн говорит, вы – Скала над Браунвассером? Когда-нибудь вы покажете мне все это, и посмотрим, можем ли мы еще раз увидать орлят ваших кузенов. Я конечно увижу вас завтра при дворе моего отца! – прибавил король милостиво.
Эббо поклонился в знак подтверждения.
– Ну! Видишь, Вильдшлосс? – сказал король, когда молодые люди удалились. – Будешь ли еще меня осуждать за смелость? Политика моя на одинаковой высоте с этим шпицем; в четверть часа я сделал верного подданного из барона-грабителя!
– Я надеюсь, что эта политика заручила вам верное сердце, – сказал Вильдшлосс. – Что же касается до любви к грабежу, молодой барон был уже от него отучен благоразумным воспитанием матери.
– Сколько лет этим молодым людям?
– Шестнадцать.
– Вот что жизнь в горах делает из молодежи! – вскричал Максимилиан. – Зачем эти проклятые фламандцы не дали мне воспитать эрцгерцога, как мне хотелось, вместо того, чтобы квасить его в своих болотах!
Во время этой речи, Эббо и Фридель возвращались домой под влиянием той восторженности, какую испытывает наивное юношество, когда в первый раз соприкасается с сильным характером.
Действительно, нельзя не сознаться, что Максимилиан, как по личным качествам, так и по рождению был воистину «король между людьми». В то время, о котором мы говорим, ему было тридцать два года. Высокий рост и внушительный вид свидетельствовали о силе и деятельности. На портретах Максимилиана бросаются в глаза белокурые волосы, орлиный нос и губа, которая все более и более выдающаяся у потомков Максимилиана, составляет характерную черту государей Австрийского дома. Честолюбие Максимилиана, особенно, в этот период его жизни, было достойно последнего из рыцарей и первого из христианских государей. Если счастье не всегда ему благоприятствовало, если слава его не соответствовала его высоким замыслам, причину этого должно приписать главным образом тому, что необыкновенные дарования вскружили самому ему голову. Самый противоречивый блеск этих дарований, до того ослепляет людей, обладающих ими, что мешает спокойствию, необходимому для достижения цели, и заставляет их бросать неоконченным одно намерение и тотчас браться за другое. Поэтому-то Максимилиан играет в истории гораздо меньшую роль, чем его внук Карл V, несмотря на то, что дед превосходил последнего блестящими качествами, но ему не доставало одного только качества, к несчастью самого полезного из всех, – силы характера. Максимилиана строго осуждали те, которые смотрели только на его изменчивую, нетвердую внешнюю политику, в особенности по отношению к Италии, этой вечной приманки, столь роковой для Австрии. Но Германия не может забыть, что сделал для нее Максимилиан, картина того, чем она была до него, и чем сделалась впоследствии, при наследниках его внука, – должна бы заставить историю относиться снисходительнее к царствованию Максимилиана, как германского государя. Со времени кончины Фридриха II, титул императора был только как бы насмешкой над тем, кто его носил. За полным отсутствием какой бы то ни было помощи со стороны правосудия, каждый мог вести войну, с кем ему было угодно, стоило только послать вызов. Право сильного было в их времена единственным кодексом, и, за исключением вольных городов, положение целой Германии было кажется еще печальнее, чем положение Шотландии со времени Роберта Брюса до соединения королевств. В царствование Максимилиана право частной мести было уничтожено, грабительствующие бароны усмирены, Германия сделалась первенствующей державой в Европе, и перестала быть центром раздоров и неустройства. Карл V никак не был бы величайшим государем своего времени, если бы наследовал человеку обыкновенному, а не такому смелому и искусному реформатору, каким был этот Максимилиан, кого народные предания изображают нам, как коронованного Дон-Кихота.
В то время, когда Максимилиан появился в нашем рассказе, он еще не подал никакого повода к укорам тех, что впоследствии обвиняли его в слабости, в непостоянстве и недобросовестности. Тогда по справедливости полагали, что только его отец служит препятствием в осуществлении благородных намерений принца по отношению к водворению мира и порядка в Империи и общего крестового похода на турок, возрастающее могущество которых было тогда самой страшной опасностью, грозившей христианству. Имя Максимилиана часто было на языках горожан, между которыми он пользовался большой популярностью, не только за свою добродушную простоту, но и за то еще, что благодаря своим артистическим наклонностям, принц любил общество горожан более, чем общество грубого и необразованного дворянства.
Эббо так часто слыхал о короле римлян, что был совершенно готов ненавидеть его, как природного врага своей феодальной независимости. Но легко воспламеняемый энтузиазм и рыцарские наклонности молодого барона должны были естественным образом победить его предубеждения и подчинить обаянию, производимому воинственным видом и игривой обходительностью короля. В продолжении целого вечера молодой барон говорил о принце еще с большей восторженностью, чем Фридель. Оба брата не могли заснуть всю ночь в ожидании следующего дня, когда они увидят Максимилиана во всем блеске императорского величия.
Одетые в богатые костюмы, верхом на гнедых конях, Адлерштейнские близнецы справедливо могли привести в восторг свою мать, когда отправились навстречу императорскому поезду; в церемонии должен был фигурировать и мейстер Сорель, украшенный знаками своей муниципальной должности.
Баронесса Адлерштейнская в бархатном платье и чепце, окаймленном жемчугом, заняла место с теткой на балконе, обитом коврами; между ними была маленькая Текла, порученная им отцом. Колокола со всех церквей оглашали город своим звоном, и звуки веселой музыки доносились ветром до слуха сидевших на балконе. Во главе поезда шли сильные, рослые ландскнехты, городская стража, вооруженная аркебузами или алебардами, в шлемах из блестящей стали и в куртках из буйволовой кожи; за ними шли корпорации или разные цехи ремесленников, каждый сопровождался своим символическим знаменем: котел котельщиков, чулок шапочников, шлем оружейников, блюда брадобреев, сапог сапожников, и даже колбаса колбасников.
Первые ряды каждой корпорации состояли из учеников, здоровых молодых ребят; под их синими шапочками виднелись обильные белокурые волосы тевтонской расы; в руках у каждого была палка, а за поясом нож. Во втором ряду шли рабочие или подмастерья, одетые в буйволовые куртки и вооруженные алебардами или арбалетами. После, люди были всех возрастов, начиная от двадцати двух лет до шестидесяти, собравшиеся из всех частей Германии. Следовавшие мастера были далеко не так многочисленны: то были большей частью серьезные люди, в длинных парадных платьях, с золотой цепью на шее; важное выражение лиц внушало почтение, более еще чем костюмы. Университеты имели здесь своих представителей в лице профессоров и студентов, – студенты, развязная походка и смелые физиономии которых сами собой выказывали недостаток дисциплины, – представляли сильный контраст с длинными мантиями и торжественной походкой профессоров и почетных лиц учащейся корпорации.
Не забудем также членов магистратуры, бургомистров каждой корпорации и самого префекта города Ульма, столь же полномочного в своем вольном городе, как даже в Генуе или Венеции, и даже может быть еще более в силу своей неоспоримой власти. В этой последней группе находился и мейстер Годфрид; он добродушно улыбнулся сидящим на балконе жене и племяннице.
Вскоре послышался звон оружия и конское ржание; вокруг многочисленных знамен, изображавших геральдические эмблемы, ехали все окрестные сеньоры, затем, с еще более оглушительным шумом, появился отряд молодых дворян с веселыми, цветущими лицами в шапочках, украшенных перьями и в ярких плащах. Фрау Иоганне и благородной баронессе Адлерштейнской поклонились молодой граф Ридигер и близнецы бароны; черные глаза и волосы близнецов, их стройный и тонкий стан резко отличали их ото всей белокурой немецкой молодежи. Здесь, собственно говоря, зрелище окончилось уже для Христины, она была совершенно согласна с фрау Иоганной, говорившей, что ни один из молодых дворян в наличности не мог выдержать сравнения с адлерштейнскими близнецами. Но баронесса не могла еще не обратить внимания на короля римлян, которым так восторгались ее сыновья. В это время маленькая Текла радостно закричала, увидев своего отца, грациозно управлявшего великолепным конем: сэр Казимир отечески улыбнулся дочери и поклонился баронессе так низко и почтительно, что поклон этот был замечен двумя главными лицами той группы, где находился сэр Казимир.
То был, во-первых, старик, худой и морщинистый, сидевший верхом на серой лошади; он отдавал поклон толпе с видом монарха, кому благородная вежливость была прирожденна. По правую руку старика, в черном бархатном плаще ехал Максимилиан, на его долю немало доставалось из толпы приветственных кликов.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30