А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Ни одна из них не упомянула об аборте.
Возможно, было уже поздно. А возможно, дело не в этом. Просто они были по-другому воспитаны.
Тетя Сальма жила на чистенькой молочной ферме за городом, и это позволяло Клаудии оставаться в относительном уединении и безвестности. По крайней мере на некоторое время. По крайней мере до рождения ребенка.
Сальме рассказали достаточно, чтобы она поняла, насколько серьезно положение Клаудии. Все вместе сочинили историю для не в меру любопытных: несчастливая любовь, нежданная беременность. Девушка не хочет, чтобы знакомые видели ее в такой неприглядной ситуации.
Галина с мужем навещали дочь каждые две недели. Выезжали поздно вечером и несколько раз останавливались по дороге, чтобы убедиться, что за ними не следуют подозрительные машины. Чаще видеться было рискованно. Реже - невыносимо.
С помощью местной индейской повитухи Клаудия родила девочку.
Галина сомневалась, сумеет ли отнестись к новорожденной как к своей внучке. Но когда девочка появилась на свет Божий, в каждой ее черточке она узнала свою дочь. И перенеслась в прошлое. На больничную койку в Боготе, где царили запахи крови, спирта и талька, а плачущий ребенок уже тогда старался ухватить ручонками что-то недосягаемое.
Новорожденную нарекли по имени бабушки Клаудии со стороны отца - певички Софи. Девочку запеленали, окрестили, и те, кому дано было знать о ее существовании, окружили любовью.
На какое-то краткое, мимолетное время Галина оттаяла и наслаждалась особым счастьем быть abuela. Приезжая с игрушками в Фортул, она ничем не отличалась от всех остальных людей, навещающих внуков. Всем говорила, что Клаудия живет там, потому что ее муж работает на рафинадном заводе. А сама не наведывается в Боготу, поскольку ребенок еще слишком мал для путешествий. Что дочери приходится постоянно сидеть дома из-за плохой погоды или потому, что у Софии аллергия на солнце.
Но вот наступило время, когда притворяться стало больше невозможно.
Как-то раз Сальма возвратилась с рынка чуть не в обмороке. И сообщила Клаудии, что какие-то люди задают всем вопросы. И показывают фотографию. Клаудия вспомнила, что в первый день плена, на допросе у Риохаса, ее, стараясь сильнее унизить, фотографировали голой в различных позах. Даже заплывшими от побоев глазами она видела сполохи фотовспышек, сверкавшие, словно римские свечи.
Пришлось переезжать.
Возлагать тяжкую ношу на других знакомых семьи.
А ноша и вправду была нелегкой: люди прекрасно понимали, что, привечая Клаудию, подвергают себя опасности. На ходу организовали новую систему. Теперь ей приходилось все время мотаться: туда, сюда, снова туда. По друзьям и родственникам, которые, подавив страх, на время предоставляли ей убежище.
Клаудии нелегко было ощущать себя нежеланной родственницей. Обузой, альбатросом. Альбатросы - предвестники смерти. И она так же могла накликать на людей гибель. Клаудия проводила в доме или квартире от нескольких недель до нескольких месяцев, а затем уезжала. Обычно среди ночи. Она научилась собираться очень быстро и брала с собой только самое необходимое, чтобы в очередном прибежище ощутить себя хотя бы немного дома.
Постепенно напряжение стало спадать. Слухи о полувоенных людях, которые спрашивали о молодой женщине с ребенком, начали стихать, затем вовсе заглохли. Страх сменил заведенный порядок: остановки Клаудии в одном и том же доме сделались продолжительнее. София из грудничка превратилась в девчушку - как-то внезапно, как показалось Галине, которая каждый раз, наведываясь к дочери, отмечала, как выросла внучка. Клаудия тоже поправилась, ожила. Теперь она решалась выходить с дочерью на улицу, правда, прятала лицо под солнечными очками и широкополой соломенной шляпой.
Иногда во время таких прогулок ее сопровождала Галина. Она даже позволяла себе мечтать, что жизнь может наладиться. Прошло уже четыре года. Стоило вчитаться в газеты, и становилось ясно, что у Риохаса появилось множество других забот. Его грозили выдать Соединенным Штатам по обвинению в контрабанде наркотиков. Может, он уже забыл о Клаудии? О них обоих? Может, теперь ему на них наплевать?
Когда они гуляли втроем и, взяв Софию за обе ручки, переносили через парапет, в это можно было поверить. Позже Галина поняла, что Риохас хотел именно этого. Чтобы они решили, что все позади. Немного расслабились - стали беззаботнее, даже беспечнее. Перестали заглядывать за все углы.
Галина так и не узнала, как это случилось.
Как точно это случилось. Ей не суждено об этом узнать. Она может только догадываться, а от этого ей еще тяжелее. Потому что воображение преподносит такие кошмары, которые раньше и не снились.
Кто-то вычислил Клаудию. Это единственное, что ей было известно.
Дочь в панике позвонила матери, но наткнулась на автоответчик. Галина до конца дней будет винить себя за то, что в тот день пошла в магазин. Открыла холодильник и увидела, что надо купить кое-что из еды. Будет часами, днями, неделями и годами представлять, что произошло с ее дочерью, пока она занималась повседневными заботами. Терзаться единственным вопросом: если бы она тогда осталась дома, сумела бы спасти Клаудию?
Когда Галина возвратилась домой, случайно нажала на клавишу автоответчика и услышала явно испуганный голос дочери, она поняла: делать что-либо уже поздно.
Обуздала панику и поступила так, как обычно поступают люди, если им звонили: перезвонила сама. Ответил дядя Клаудии, у которого она жила последние полтора месяца. Он сказал, что не знает, где Клаудия. Ни она, ни ее дочь. Наверное, пошли погулять.
«Кто-то заметил меня на рынке». Вот что прошептала Клаудия в телефон.
Она не стала ждать, когда дядя вернется домой, - то ли из чувства самосохранения, то ли желая оградить его от неприятностей. Собрала Софию и убежала. Позже заметили, что пропали ее вещи, но не все: кое-что из одежды Софии и маленькая фотография, где были сняты вместе бабушка, дочь и внучка. Эту карточку Клаудия каждый раз умудрялась перевозить из одного потайного места в другое.
Клаудию засекли на рынке, и она позвонила человеку, которому доверяла больше всех в жизни. Но Галины дома не оказалось - она ушла за покупками.
И тогда Клаудия решила, что ей необходимо немедленно бежать.
А дальше - кто знает?
Дальше были только медицинские протоколы и показания свидетелей, которые то ли что-то видели, то ли нет.
И тело.
Ее нашли на самой окраине города.
Поначалу никто даже не понял, что это женщина. Какое-то месиво из плоти и костей, головоломка, которую два полицейских патологоанатома разгадывали целую неделю, прежде чем пришли к выводу, что жертва - женского пола. Больше они ничего сказать не могли. То, что сделали с Клаудией, требовало времени и терпения. На шее остались следы веревки. Вернее, на том, что некогда было шеей. Повсюду виднелись ожоги от кислоты. На каждом дюйме кожи. Так свидетельствовал полицейский рапорт. Предполагалось, что эти сведения получат только родные. Но произошла утечка информации, и газеты опубликовали небольшие сообщения рядом с прогнозом погоды. Клаудию изуродовали и сожгли. Но рапорт не уточнял, была ли она в сознании, когда над ней так издевались.
Галине также не сказали, кто совершил преступление.
Очередное нераскрытое убийство. Еще одно в череде тысяч других в Колумбии.
Присутствовал ли при этом Риохас?
Получил ли во время обеда информацию по телефону, после чего хладнокровно сообщил жене, что ему срочно требуется отлучиться по делам? Улыбнулся ли, закатывая рукава, как четыре года назад, когда увидел связанную и испуганную Клаудию? Трудно сказать...
Но Галина видела его там.
Каждый раз, одурманенная спиртным или лекарствами, прописанными очередным врачом, она снова и снова представляла себе: именно Риохас орудовал ножом, брызгал кислотой и душил ее дочь до смерти.
Всегда присутствовал там.
* * *
Когда Галина закончила, Джоанна не нашлась что сказать. Сидела и оторопело молчала.
И только когда колумбийка поднялась, попрощалась и собралась уходить, сообразила, что в ее рассказе чего-то недоставало.
- А как же София? - поколебавшись, спросила она, потому что боялась услышать ответ. - Что произошло с вашей внучкой?
Галина остановилась на пороге.
- Умерла. Как и ее мать.
Был и еще вопрос: каким образом смерть Клаудии привела Галину в ФАРК? Но Джоанна не спросила. Надо как следует подумать, и она сама сумеет догадаться.
Когда Галина ушла, она свернулась на полу, закрывая своим телом Джоэль, чтобы с той не случилось ничего непоправимого.
Глава 37
Снаружи это было похоже на гараж. Большие желтые буквы призывали: «Вызови такси».
Только это был не гараж.
Не было здесь никаких такси.
И никаких шоферов.
Были темные коридоры, которые, казалось, вели в никуда. И большое помещение с едва заметными масляными пятнами на полу. Может быть, когда-то здесь действительно был гараж такси, но только не сейчас.
Сюда и привел Пола натуралист-орнитолог.
Он препроводил его вниз по лестнице, крепко держа за руку, запихнул в машину с полированными стеклами, и безликий водитель вывез его из центра. «Куинс», - подумал Пол. Бескрайний, неизведанный район, который манхэттенцы, направляясь в Ист-Энд, как правило, пересекают без остановки, если только не задерживаются на бензозаправке.
- А вы наблюдаете не за птичками, - заметил по дороге Пол.
- Да, - согласился орнитолог. - За другими объектами.
Полу потребовалось некоторое время, чтобы понять, что его подвергают допросу.
Его спрашивали, а он почему-то отвечал. Допрашивающих было двое. Через некоторое время Пол заметил, что один из них все время держался вне поля зрения, прямо за его спиной, а вопросы они задавали попеременно, подменяя друг друга, как волейболисты на площадке, играющие то у сетки, то на подаче. Пол решил, что такая тактика рассчитана на то, чтобы его запугать. Ведь тот, кто прятался сзади, мог сделать все, что угодно. И ему захотелось сказать им, что незачем так стараться, - он и без того основательно напуган.
Когда они вошли в гараж, орнитолог накинул на себя синюю виниловую куртку. Нет, «накинул» - это не то слово. Он покрыл себя ею, словно чемпион «Мастерз», демонстрирующий победный зеленый цвет. На куртке красовались буквы АКН, каждая величиной с полфута. Пол подумал, что таким он врывался в двери где-нибудь в испанском Гарлеме. Но, вламываясь в дверь его кооперативной квартиры в Верхнем Вест-Сайде, орнитологу было вовсе ни к чему афишировать принадлежность к данной организации.
- Ну, Пол, знаешь, что это значит? - спросил агент.
- Да... Администрация по контролю за соблюдением закона о наркотиках...
- Неверно.
- Так ведь... А... К...
- Неверно.
- Я думал, АКН...
- Неверно. Здесь сказано: «Пол спекся».
«Сущая правда», - подумал Пол.
- Могу я позвонить?..
- А почему спекся? - перебил его орнитолог. - Способен догадаться?
- Нет... Да...
- Так нет или да?
- Извините, могу я позвонить своему адвокату?
- Адвокату? Конечно. Например, Майлзу Гольдштейну. Майлз ведь адвокат? - Он снял очки и вместе с ними отбросил всякую схожесть с мягким ученым-орнитологом.
«Я наблюдаю за другими объектами». Точнее не скажешь.
- Пол, я задал тебе вопрос. Может быть, ты не знаком с порядком допроса в АКН? Так я тебе объясню: мы спрашиваем, ты отвечаешь. Все очень просто. Я ясно выразился?
Пол кивнул.
- Грандиозно! Великолепно! Эй, Том, помнишь, о чем я спросил Пола? - Он обращался к человеку, который маячил где-то за стулом. Пол повернулся, чтобы посмотреть на него, но тут же почувствовал тяжелую руку - стоявший за спиной нажал ему на плечо и принудил сесть прямо.
- Ты спросил его, был ли Майлз адвокатом.
- Да, он адвокат...
- Неверно! - перебил Пола орнитолог.
- По делам усыновления...
- Неверно!
- Мы обратились к нему, потому что...
- Неверно! Майлз Гольдштейн не адвокат.
Пол пожал плечами и что-то сбивчиво пробормотал. Он чувствовал себя студентом, который никак не может угадать правильный ответ.
- Майлз Гольдштейн был адвокатом. Был. А теперь его мозгами забрызган его кабинет. Но ты же это знаешь, Пол. Тебе напомнить порядок ведения допроса в АКН?
- Не надо.
- Не надо? Отлично. Итак, Майлз Гольдштейн был адвокатом. А кем еще был Майлз Гольдштейн? Помимо того, что он был вонючим еврейским козлом. Ты, я вижу, придерживаешься того мнения, что в нашей стране евреи проникли во все коридоры власти? Захватили банки, коррумпировали корпорации, загрязняли нашу кровь? Ты так ведь считаешь, Пол?
- Нет.
- Нет? О'кей. Не бери в голову, это мы так - просто ковыряемся в говне. Так ты утверждаешь, что евреи - твои лучшие друзья? Пархатенькие, приятненькие. И ты никого не ругаешь жидами каждый раз, когда разворачиваешь газету? И искренне считаешь, что Усама выбрал для атаки Нью-Йорк только потому, что ненавидит янки?
- Не знаю.
- Само собой, не знаешь. Но давай пошевели мозгами. Поднатужься, прикинь. Евреи - они как: ничего себе или вовсе дерьмо?
- Дерьмо, - сдался под нажимом Пол. Ему хотелось, чтобы орнитолог улыбнулся, похлопал его по спине, по-товарищески ободрил. Не терпелось выйти из этого гаража и бежать спасать свою семью.
Удар по шее швырнул его вперед, он врезался лицом в стол, приподнялся и сплюнул кровь.
- Ах ты, Пол, Пол... - укоризненно покачал головой орнитолог, но Пол видел его, как в тумане, потому что у него из глаз текли слезы. - Я тебя удивлю, Пол. Том - он ведь тоже еврей. Ты его сильно обидел. Зачем тебе понадобилось его обижать?
Пол хотел сказать, что не намеревался никого обижать, только старался понравиться. Прежнее ощущение уступило место иссушающей, обжигающей агонии. Он слышал, как тяжелые капли крови падали на стол.
- Постарайся больше никого из нас не обижать. Это мой тебе совет. Как другу. Я-то ладно, спокойный парень. А вот Том... На него вешают больше обвинений в жестоком обращении, чем на всю лос-анджелесскую полицию. Так на чем мы остановились? Кем еще был Майлз Гольдштейн?
Он подал Полу платок и терпеливо ждал, пока тот вытрет с губ кровь.
- Не знаю, - прошептал Пол. - Думаю, что-то вроде наркоторговца.
- Ты ду-ума-аешь? - улыбнулся орнитолог, но совсем не такой улыбкой, какой ждал от него Пол. - И ты совершенно прав. А кто делал для него всю грязную работу? Какие люди служили у него курьерами?
"Я", - подумал Пол, а вслух произнес:
- Позвольте мне позвонить моему адвокату.
- Вот как? Тебе позволить?
- Да.
- Ничего не выйдет.
- Вы так не смеете... Я имею право на звонок. Вы не зачитали мне моих прав.
- На это есть свои причины, Пол.
- Какие?
- У тебя нет никаких прав.
- Что?
- Видишь ли, мы могли бы зачитать тебе твои права, но их у тебя нет. Где ты был во времена Джулиани?
- Я не террорист.
- Нет, Пол, не террорист. Ты контрабандист наркотиков, ходячая утроба, бандероль в жопе. А Гольдштейн просто пасовал мячиком на левом фланге стадиона Че. Ты когда-нибудь слышал, что ФАРК на федеральном уровне признана террористической группировкой? Да-да, так что ты в одном списке с Усамой и Хезболлой. Вот почему мы посылаем в Колумбию крутых спецназовцев и отличную технику. Так что если Гольдштейн работал на террористов, а ты - на Гольдштейна, значит, ты... Постой-ка, Том, кто он в таком случае?
- Объект применения только что изданных законов о национальной безопасности. Или, как мы выражаемся, долбаный бесправный ублюдок.
- Похоже на то, Пол, - поддакнул орнитолог. - Так что звонить тебе не придется. И адвоката звать - тоже. И трехкратного горячего питания не видать. Тебе отсюда не выбраться, пока мы этого не захотим. Кстати, по поводу твоей дрянной ситуации: как это так получилось, что в кабинет Майлза в Уильямсбурге вы вошли вдвоем, а вышел ты один?
* * *
Его поместили в камеру, которую и камерой-то назвать было нельзя.
В ней не было ни туалета, ни раковины. И в отличие от комнаты в Колумбии никакой кровати. Лишь окруженное голыми стенами пустое пространство и нечто похожее на только что установленную металлическую дверь.
Когда он вздумал прилечь - а спать хотелось отчаянно, - пришлось устраиваться прямо на цементном полу.
Он перевернулся на спину и уставился на единственную зарешеченную лампочку, которую, похоже, не собирались выключать. Она была забрана металлической сеткой, чтобы никто не разбил колбу и не использовал осколок в качестве оружия. Даже против самого себя. Под здешним надзором не могло случиться никаких самоубийств.
Прежде чем привести сюда, Пола засыпали вопросами. На большинство из них он постарался ответить. В основном объяснял, что произошло. В каком безвыходном положении он оказался, когда пришлось выбирать: либо бросить семью на произвол судьбы, либо нарушить шесть федеральных законов о наркотиках.
Он так и не понял, поверили ему или нет.
Много спрашивали о Майлзе и время от времени сбивали с толку не относящимися к делу вопросами: «В какую школу ты ходил? Чем занимается актуарий?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31