А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но ведь он своими ушами слышал… От испуга пальцами не прищелкивают. Пришлось старосте взяться за четки. Он зажмурился, прочел молитву, сосредоточился на мысли, спускаться ему в колодец или уходить прочь отсюда, и полностью положился на результат гадания. Ответ вышел положительный: надо спускаться. Однако ему все не верилось, чтобы из подземелья могли доноситься звуки пения и прищелкивания пальцами. Хотя веселые звуки не прекращались.
Песни распевал чайханщик, и пальцами щелкал тоже он. Он был доволен собой. Превозносил себя за то, что сообразил вовремя: незачем зря делиться, незачем создавать жупел из пустых назиданий о помощи людям. Он пустился в пляс. Исполнял танец перед каждой статуей, щекотал их, посылал им воздушные поцелуи и говорил себе, что сейчас пойдет сбросит в колодец и парнишку, тогда он останется единственным хозяином, полным владыкой сокровищ, сможет делать, что ему вздумается, весело заживет. Он брал за подбородок одну статую, трепал за ухо другую. А один раз согнул два пальца и защемил меж ними нос какого-то изваяния – и вдруг почувствовал, что нос мягкий, теплый и жирный. Хотя он кружился в пляске, но тут сразу забыл про танец, отскочил и увидел над выпущенным на свободу теплым носом два зорких глаза, негодующе следившие за ним. Он застыл на месте, струсил. Теперь до него дошло, что эта фигура вроде бы совсем не золотая, хуже того – она одета как жандарм. Он отпрянул, метнулся в дальний угол пещеры, перескакивая через надгробия, пока не спрятался за массивной порфировой гробницей, украшенной большой статуей. Потом осторожно высунул голову из-за камня, окинул взглядом другую часть пещеры: похоже, то, страшное, пошевелилось. Со страха он завопил:
– Кто ты есть?
– А кто тебе нужен? – раздалось в ответ.
«Что голову ломать, покойник это, ожившее изваяние или еще какое колдовство?» – уговаривал себя чайханщик. Он решился спросить:
– Ты джинн или человек?
– Я жандарм.
Чайханщик собрался с духом, хотя ему для этого пришлось напрячь все силы, и выговорил:
– Лжешь! – а себе под нос пробормотал: – Боюсь я, ох, боюсь!
Но в пещере каждый звук отдавался гулко, и это сделанное самому себе признание долетело до жандарма. Тот сказал:
– Правильно делаешь, что боишься. Я давно раскусил, что тут героин замешан. Кто с тобой в деле, говори!
Когда чайханщик понял, что перед ним не джинн, а жандарм, он проглотил слюну, сжался, но ничего не ответил.
Жандарм, потеряв терпение, шевельнулся, сделал шаг вперед, раздраженно рявкнув:
– Ты что, немой? Говори! А вы – выходите наружу!
Он не знал, что внутри пещеры нет никого, кто мог бы выйти наружу… Староста же там, наверху, наоборот, собирался лезть внутрь. Этого жандарму тоже не дано было знать. В сущности, староста тоже не больно много знал и не так-то уж хотел спускаться – только консультация с четками побудила его на такое предприятие. Дело оказалось трудным. Ему никак не удавалось, согнувшись, упереться руками в противоположные стенки колодца – мешал большой живот. Староста вынужден был сесть (а точнее, брякнулся на задницу), потом он, ерзая, пододвинулся к устью колодца, спустил ноги в шахту, затем сполз туда до половины, так что смог упереться локтями, а потом медленно заскользил вниз. Тут из глубины пещеры послышался голос чайханщика.
Страх, чайханщика развеялся, к нему вернулось самообладание, он даже чувствовал себя увереннее. Он не спеша поднялся из-за гробницы, перевел дух, с расстановкой, как бы проверяя на вкус весомость и значимость каждого слова, проговорил:
– Ты меня напугал!
Жандарм с резкостью человека, находящегося при исполнении, спросил:
– Зачем ты сюда явился?
– А что – запрещено? – откликнулся чайханщик заносчиво и нагло. – А ты зачем?
Разъясняя свои права, жандарм объявил еще раз:
– Я – жандарм.
И хотя чайханщик по голосу и по наружности уже узнал его, но, чтобы уколоть, уязвить его самолюбие, сказал:
– Откуда это известно?
– Ослеп ты, что ли? – зарычал жандарм. – Да я полицейский служащий! – И он указал на свою жандармскую форму.
Чайханщик хладнокровно возразил:
– Я тоже полицейский служащий. Жандарм опешил:
– Ты – полицейский?… Какой же ты полицейский? Чайханщик, указав на свою одежду, ответил:
– А ты что – не видишь? Я тайный агент.
С этими словами он вышел из-за гробницы и спрятался за одной из скульптур.
Жандарм ему не поверил, но в душе его все же шевельнулось сомнение, и он мысленно говорил себе: «Неизвестно, может, это и правда, может, он здесь расследует особо секретное дело, может, все его хождения в деревню были из-за какого-то тайного государственного поручения?… Надо соблюдать осторожность. Но и допрос прекращать нельзя!» Итак, преисполненный сомнений и колебаний, он опять шагнул вперед и сказал:
– Выкручиваешься… – Потом, помолчав, продолжал: – А где твое оружие?
Жандарм опасался, что, даже если тот и не полицейский агент, пистолет у него все равно есть. Чайханщик выглянул из-за статуи:
– Тайные агенты оружия не носят, головой работают! – И он ткнул пальцем себя в лоб, показывая, где сосредоточены его умственные способности.
Жандарм склонялся к тому, чтобы поверить, но на всякий случай предпринял еще одну попытку:
– Удостоверение есть?
Чайханщик, сообразив, что надо быть поактивнее, закричал в ответ:
– Проваливай отсюдова!
Он нагнулся, подхватил какую-то штуку из кучи, наваленной около гробницы, – предмет похож был на сосновую шишку, сделанную из чистого золота, – и замахнулся, как бы собираясь швырнуть шишкой в жандарма.
– Вот как сейчас врежу! Дождешься!
Жандарм, направившийся было к нему, замер, потом метнулся за статую, в ужасе выдохнув:
– Лимонка?…
Чайханщик же, напугав жандарма, сам окончательно успокоился; злорадно посмеиваясь над униженным противником, он ответил:
– Апельсинка!… – И многообещающе добавил: – Из чистого золота. Вместе попользуемся.
Противозаконные дела всегда вызывали у жандарма отвращение, мысль о возможном соучастии с этим подонком бросила его в дрожь, потом его охватила ярость, и он вскричал на всю пещеру:
– Заткнись! Бесчестный вор! Это все – памятники древности. Ты должен пойти и сообщить о них в центр по науке и искусству. А не разворовывать. А ну живо, пошли!
И он четким шагом, с решительными и твердыми намерениями двинулся вперед, словно полицейский участок помещался тут же в пещере, третья дверь слева, и он безотлагательно передаст преступника в лапы закона, в жесткие тиски правосудия.
Но чайханщик непочтительно отрезал:
– Не подходи!
По-прежнему сурово жандарм приказал:
– Положи назад!
– Мотай отсюдова!
– Кому сказал, положи!
Тут жандарм, содрогаясь от негодования, нашарил рукой большую хрустальную чашу, оправленную в золото, – она стояла на гробнице, перед изваянием, за которым он прятался, – схватился за нее, как бы собираясь использовать в целях самозащиты, но передумал и сказал:
– Если в тебе осталась совесть, ты понимать должен: все эти вещи охранять надо. Это и есть отечество! Это и есть история! Отечество – это древняя история!
Чайханщик, который больше привык размышлять насчет содержимого кассы да большого медного самовара, поджал губы. Он не очень-то понял яркую речь жандарма, но пылкость ее натолкнула его на размышления. Он испытывал колебания, связанные, однако, не с тем, что он слышал, а с его собственными планами и намерениями. Вслух он сказал:
– Ну ладно, ладно, болтай себе, только не подходи. Но жандарм не отставал:
– Не подходить?! Угрожаешь мне, да?
Он был так возмущен неуважением к его должности и мундиру, что потерял власть над собой и вместо оскорбительного ответа запустил в чайханщика чашей. Угодив в камень гробницы, старинная чаша, конечно, разлетелась на куски. Чайханщик завопил:
– Такая твоя охрана?… Ты же сам ее и расколотил! – И метнул в жандарма золотой шишкой.
Жандарм, пригнув голову, спрятался за статуей, крича:
– Не бросай! Не бросай!
Но тот хватал шишки одну за другой и швырял в жандарма, наступая. Жандарм опять крикнул:
– Тебе говорю, не бросай! Прекрати!
– Коли ты прав, давай докажи! – возразил чайханщик. – Стреляй давай. Пистолет у тебя есть, давай защищайся или нападай.
Конечно, он вовсе не желал получить пулю в лоб. Он хотел проверить, есть ли у жандарма настоящее заряженное оружие, или его пистолет лишь бутафория. Если же пистолет заряжен, хотел заставить его расстрелять всю обойму, чтобы при случае, если дойдет до рукопашной, воспользоваться этим: либо одолеть противника силой, либо убедить его словом. И он продолжал швыряться золотыми плодами.
Но премудрый жандарм, весь во власти своих благородных помыслов, не. заподозрил хитрости и коварства.
– Я в соотечественников не стреляю! – заявил он. Чайханщик все не унимался:
– Ну стреляй же, давай скорее! – а сам все кидался тяжелыми шишками.
– Не стану. Я не стреляю в соотечественников, – говорил жандарм (он знал, что лозунги надлежит повторять), продолжая пятиться назад, пока не упал, наткнувшись на гробницу.
А чайханщик метал и метал свои снаряды. Жандарм отполз за гробницу, спрятался. Фуражка с него свалилась. Чайханщик, не выказывая ни малейшего уважения к его достоинству, его возвышенным намерениям и обнаруживая этим свою низкую сущность, сказал:
– Да у тебя патронов нет, вот что.
Это было оскорбление, настоящее оскорбление! Жандарм выхватил из кобуры пистолет, направил его вверх и возопил:
– А это что?!
– Не заряжен он! – заорал в ответ чайханщик, продолжая швырять шишки.
Гордость и желание отстоять авторитет своего оружия заставили жандарма возразить:
– Очень даже заряжен. Вот как выстрелю сейчас!
– За чем же дело стало? Стреляй!
– Не буду я в тебя стрелять. Воров не отстреливаем.
– Тогда хоть в потолок стрельни!
И тот выстрелил. Потолок, он что? Всего лишь свод пещеры, он неживой, ему не больно, в него можно стрелять…
От удивления (смешанного с подстрекательством) чайханщик протянул:
– Кажись, и вправду заряжен… Ну, молодец, дядя, пальни-ка еще! Стреляй на всю катушку, давай покажи, на что ты способен!
Жандарм, поднимая пистолет, взревел:
– А ты меня не подначивай!
– Стреляй, пока пули есть!
И в пещере затрещали выстрелы, наполнив дымом воздух, заставив содрогнуться памятники древности, а старосту в шахте колодца вынудив пожалеть о своем намерении. Староста перепугался и хотел повернуть назад, но это ему было не под силу. С испугу он выпустил из-под контроля мочевой пузырь, и у него потекло по ногам – до самого низка шаровар. Когда струйка жидкости отделилась от нижнего края шахты и полилась в пещеру, сверху на нее упал луч света. Чайханщик заметил: что-то капает. Он понимал, что если в колодце нет дна, то и воды в нем быть не должно. Может, вода пошла из стены? Во всяком случае, он решил расценить это как доброе предзнаменование, и тут староста свалился вниз. От шума выстрелов, прогремевших над ухом, жандарм не расслышал шума падения, хотя староста шмякнулся очень даже крепко. Жандарм, попав в пещеру, смотрел только вперед, стоял он спиной к шахте, взгляд его был прикован к чайханщику, слух поглощен выстрелами, а прочие чувства – охраной порядка и благими намерениями, так что у него просто не было возможности заметить старосту и все то, что происходило за его спиной. Но чайханщик видел все. Особенно с того момента, когда ему открылся блеск тех светлых капель; он напряженно ждал, что ситуация изменится. Как она изменится, неизвестно, но он надеялся, что к лучшему. Выяснилось, что жандарм в этой пещере – чужак, ничего про нее не знает, а его взгляды, его подход к сокровищам явно расходятся с общепринятыми взглядами. Следовательно, кто бы ни оказался здесь, конфликт его с жандармом неминуем. Тогда чайханщик сможет объединиться с кем-нибудь из двоих против другого… Или хотя бы так: поскольку жандарм стоит между ним и пришельцем, он поневоле повернется к новоприбывшему, вот тут-то у чайханщика появится шанс одним прыжком подскочить к жандарму и вырвать у него пистолет. Этот план он надумал с той же быстротой и легкостью, с какой, завидев в своей чайхане путешественника, одетого побогаче, назначал новую цену на челоу-кебаб, чай и пепси-колу. И вот при виде старосты он вышел из-за гробницы, стащил с головы шапку, вытер ею потное лицо и мягко, внятно и миролюбиво сказал:
– И вообще-то, зачем было вам стрелять?… Присаживайтесь, давайте поговорим.
Жандарм твердо и непреклонно, хотя в тоне его прорывались обида и раздражение, отвечал:
– Мне с тобой разговаривать не о чем. Полицейский при исполнении обязанностей противозаконных разговоров не ведет!
Чайханщик внимательно следил за тем, как староста поднялся, начал оглядываться, потирая мокрые штаны. Полным притворной доброжелательности тоном, с профессиональной показной почтительностью он спросил:
– Твой семизарядник на сколько патронов?
Детских вопросов об очевидных вещах жандарм вообще не переносил – разве что от вышестоящих, да и те терпел только из дисциплинированности и в силу традиции. Поэтому он сквозь зубы прорычал:
– Раз семизарядный пистолет, значит, в нем семь патронов, болван ты этакий!
Чайханщик подошел ближе и, по-прежнему соблюдая вежливость, попенял ему:
– Вы, конечно, человек ответственный, да только неучтивый. Жандарму не подобает бранных слов говорить. Особенно в таком месте. Одно дело, кабы мы наверху были, а под землей – неудобно за вас даже.
Жандарм облокотился о гробницу и сказал все так же сердито и сквозь зубы:
– Хочешь сказать, что, если втайне, под землей, воровство и бесчестность уже не грех?
Чайханщик, который все высматривал, что там делает староста, попытался, играя бровями, дать тому понять, что надо поскорее включаться в игру. Но хотя при известных объяснениях в полутьме брови и всякие выкрутасы ими очень даже хороши, однако в подземной пещере при данных обстоятельствах (во всяком случае – в данный момент) они себя совершенно не оправдывали: староста ничегошеньки не понимал. Чайханщик вынужден был одновременно заговаривать зубы жандарму и инструктировать старосту. Он начал:
– Начальник, я что хочу сказать: нам надо всем вместе держаться, нам поддержка нужна… Помогать надо друг другу, помогать. Тут под землей золота полным-полно, под каждым камнем золото и самоцветы. Чем ссориться да ругаться, договоримся лучше. Поделимся. Бог нам послал – возблагодарим Бога. Чем нас меньше, тем больше каждому достанется.
Староста начал соображать, что к чему, он тихонько двинулся к ним. Жандарм, кусая губы, погрузился в размышления. А чайханщик все распинался:
– Снаружи никто не знает, что тут есть да что случилось. Или сейчас случится!
Староста добрался до гробницы, возвышавшейся позади жандарма. Поверх надгробия, вместе с золотым гребнем и зеркалом, лежал большой золотой таз. Староста кивком показал на него чайханщику, как бы спрашивая: «Тазом годится?» Тот, продолжая говорить, закивал и от нетерпения почти прокричал конец последней фразы, а потом еще нетерпеливее, громко и резко выпалил:
– Ну давай! Кончай скорей.
И таз с глухим звоном опустился.
45
Художник выдавил из тюбика на палитру красную краску и кончиком кисти стал смешивать ее с теми, что уже были там. Трихвостень спросил:
– Зачем ты мешаешь разные краски?
– Как это ты говорил: «Болтун вопросы задает…»?
– Да нет, я серьезно. Зачем ты их перемешиваешь?
– Чтобы получить нужный цвет, – ответил художник. – Такого в готовом виде не бывает. Никогда не найдешь такого сочного и яркого оттенка, который тебе требуется для этой именно картины. Потому что каждый цвет – составной.
46
Таз с такой силой трахнул жандарма по голове, что пистолет вывалился у него из рук, а сам он, беспомощный и бесчувственный, опустился наземь. Чайханщик рванулся к нему, чтобы подхватить пистолет, покатившийся на золотой песок, но отлетевший в сторону золотой таз подвернулся ему под ноги. Он пинком отшвырнул его, пошатнулся, но сохранил равновесие, однако при этом потерял время: когда чайханщик выпрямился, было уже поздно. Пистолет был в руках у старосты.
Староста, все еще во власти раздумий о собственных браконьерских проделках с углем, сказал:
– Уж как он ко мне цеплялся! – и пихнул упавшего жандарма ногой.
Терпение чайханщика истощилось, обозленный потерей пистолета, он протянул руку и безапелляционно объявил:
– Давай сюда, я его сейчас прикончу! Жандарм охнул и пришел в себя.
Староста спрятал руку с пистолетом за спину, чтобы, не дай Бог, чайханщик не выхватил, возмущенно поглядел на него и сказал:
– Ты говорил, что хочешь заведение в нашей деревне открыть, затем, мол, и приезжаешь!
По голосу жандарм узнал человека, напавшего на него, и простонал:
– Ты меня ударил…
Хотя от слабости он едва мог говорить, но все-таки постарался выделить голосом слова «ты» и «меня» и, опираясь о надгробие, попытался приподняться.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19