А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я ничего не понимал, но неслись мы во весь опор. К счастью, это длилось недолго. Карета приостановилась у развилки, сэр Уолтер вышел, вышел и его враг. Они обменялись несколькими словами, видимо, продвигаясь к примирению или к поединку; во всяком случае, так казалось от нас, ярдов за десять. Потом пожали друг другу руки, и один пошел налево, другой - направо.
Бэзил вскинул руки; он вообще делал странные жесты.
- Бегите за этим мерзавцем! - крикнул он. - Поймаем его!
Мы добежали до развилки, и я крикнул:
- Стойте! Вы не туда свернули!
Бэзил бежал вперед.
- Да стойте вы! - вопил я. - Уимпола мы упустили, это Чолмли! Вы что, глухой? Не туда!
- Нет, - задыхаясь, сказал он, - именно туда.
- Поглядите! - не унимался я. - Разве это Уимпол?
Это старик... Что вы делаете? Что мне делать?
- Бежать, - отвечал Грант.
Вскоре мы увидели вблизи толстую спину баронета, и белые бакенбарды сверкнули в свете фонаря. Разум мой уже не работал. Я сдался.
- Чарли, - хрипло сказал Бэзил, - можете вы на четыре минуты поверить в меня?
- Могу, - едва выговорил я.
- Тогда помогите мне поймать его и держать. Раз... два... три!
Мы прыгнули на сэра Уолтера и положили его на тротуар.
Он отважно бился, но мы его держали. Я ничего не понимал.
Бился он прекрасно, брыкался, и нам пришлось его связать; тут он закричал, и мы заткнули ему рот. Потом оттащили в какой-то дворик. Как уже сказано, не понимал я ничего.
- Простите, - донесся из тьмы голос Гранта, - я назначил тут свидание.
- Свидание? - тупо переспросил я.
- Да, - отвечал он, спокойно глядя на апоплексического аристократа. С очень милым человеком. С Джаспером Драммондом, вы его сегодня видели. Конечно, он не может прийти, пока не кончится ужин.
Не знаю, сколько часов простояли мы в темноте. К концу я твердо знал: случилось то же самое, что тогда, в суде. Бэзил сошел с ума. Иначе я не мог объяснить, почему толстый старый баронет лежит у наших ног, как полено.
В конце концов появился молодой человек во фраке, и я увидел при вспышке газа бледное лицо и рыжие усы.
- Мистер Грант, - сказал Джаспер Драммонд, - это невероятно! Вы правы. Герцоги, герцогини, издатели пришли послушать Уимпола, но он весь ужин промолчал. Ни разу не сострил, вообще не произнес ни слова. Что это значит?
Грант показал на почтенного старика.
- Вот что, - ответил он.
Драммонд отскочил от толстого страдальца, как от мыши.
- Что? - пролепетал он. - Что такое?..
Бэзил быстро наклонился и вынул бумажку из кармана сэра Уолтера, хотя тот, до сих пор лежавший тихо, попытался ее удержать.
Джаспер Драммонд взял листок бумаги и с удивлением его прочитал. То был какой-то катехизис, во всяком случае - вопросы и ответы. Бумажка порвалась, пока мы дрались, но все же мы разобрали:
"И. Сохранить терпение.
У. Сдать музей.
И. С кем говорите...
У. Изучаю аудиторию."
- Что это такое? - воскликнул Драммонд, гневно отшвыривая записку.
- Что это? - переспросил Грант, и голос его стал напевным. - Новое ремесло, удивительный промысел, может быть, не совсем нравственный, но великий, как пиратство.
- Ремесло! - растерянно повторил Драммонд. - Промысел, вы говорите?
- Да, и новый, - радостно подтвердил Грант. - Какая жалость, что он безнравственный!
- Да что это, Господи?! - крикнул секретарь, и оба мы с ним выругались.
- Вам кажется, - спокойно сказал Грант, - что старый толстый джентльмен, лежащий перед нами, богат и глуп.
Это неверно. Как и мы, он беден и умен. К тому же он не толст, и фамилия его - не Чолмли. Он - обманщик, но обманывает он по-новому и очень занимательно. Его нанимают, чтобы он давал повод к остротам. По предварительному плану (который вы видите на бумажке) он говорит глупость, приготовленную для себя, а клиент отвечает остротой, приготовленной для него. Словом, он дает над собой потешаться за определенную плату.
- А этот Уимпол... - гневно начал Драммонд.
- Этот Уимпол, - улыбнулся Грант, - не будет вам больше соперником. Да, кое-что у него есть - изящество, седина... Но остроумие - здесь, у нашего друга.
- Ему место в тюрьме! - вскричал Драммонд.
- Ну что вы! - возразил Бэзил. - Место ему - в Клубе удивительных промыслов.
СТРАШНЫЙ СМЫСЛ ОДНОГО ВИЗИТА
Мятеж материи против человека (а он, по-моему, существует) стал в наши дни очень странным. С нами сражаются не большие, а маленькие вещи; и, прибавлю к этому, побеждают. Давно истлели кости последнего мамонта, бури не пожирают кораблей, и горы с огненными сердцами не обращают в ад наши города. Но мы втянуты в изнурительную, непрестанную борьбу с микробами и запонками. Вот и я вел отважную и неравную борьбу, пытаясь всунуть запонку в воротничок, когда услышал стук в дверь.
Сперва я подумал, что это Бэзил Грант. Мы собирались в гости (для чего я и одевался), и он мог зайти за мной, хотя мы об этом не договаривались. Шли мы на небольшой званый обед к очень милой, но своеобразной женщине, с которой Бэзил давно поддерживал дружбу. Она просила нас захватить с собой третьего гостя, капитана Фрэзера, известного путешественника и знатока обезьян породы шимпанзе.
Бэзил знал хозяйку давно, я никогда не видел, и потому он, тонко чувствующий оттенки и правила человеческих отношений, зашел за мной, чтобы мне легче было сломать лед.
Теория эта, как все мои теории, была законченной, но неверной.
На карточке нового гостя стояла надпись: "Преп. Эллис Шортер", а ниже, карандашом, было приписано наспех: "Очень прошу, уделите минуту, дело срочное и важное!"
Запонку я уже одолел, доказав тем самым превосходство образа Божия над слепой материей (истина немаловажная), так что, накинув жилет и фрак, выбежал в гостиную. Гость поднялся, трепыхаясь, словно тюлень, - не подыщу другого сравнения. Трепыхался плед на правой руке; трепыхались жалобные черные перчатки; трепыхалось все, даже веки, когда он вставал. То был безбровый и седовласый священнослужитель, из самых неуклюжих.
- Простите, - сказал он. - Простите, пожалуйста. Мне так неловко... Я... Я могу оправдаться лишь тем... что дело очень важное. Вы уж меня простите.
Я сказал, что прощаю, и подождал ответа.
- Это все так страшно... такой ужас... раньше я жил очень тихо.
Я места себе не находил, боясь, что опоздаю к обеду. Но в его непритворном отчаянии было что-то трогательное - в конце концов, ему хуже, чем мне. И я мягко сказал:
- Пожалуйста, пожалуйста!
Однако он был поистине вежлив, хоть и стар.
- Простите, - растерянно сказал он, заметив мое беспокойство, нехорошо, что я... мне посоветовал майор Браун...
- Майор Браун! - воскликнул я; это было любопытно.
- Да, - ответил преподобный Шортер, лихорадочно трепыхаясь, - он сказал, что вы помогли ему в трудном деле, а уж мое - труднее некуда! Ах, Господи, речь идет о жизни и смерти!
Я вскочил, совсем растерянный.
- Это длинный рассказ, мистер Шортер? - спросил я. - Понимаете, я спешу на званый обед.
Поднялся и он, трепеща с головы до ног, но, видимо, из последних сил сохраняя достоинство возраста и сана.
- Я не вправе, мистер Суинберн... да, не вправе, - сказал он. - Если вы спешите на обед, вы, конечно, должны... да, непременно должны. Только, когда вы вернетесь, человек уже умрет.
И он уселся, трясясь, как желе.
Что перед этим какой-то обед? Можно ли, думал я, сидеть с неглупой вдовой и знатоком обезьян? Нет, нельзя.
Надо узнать, что грозит славному лепечущему викарию.
- Не угодно ли сигару? - спросил я.
- Нет, благодарю, - сказал он в неописуемом смятении, словно отказываться от сигар нехорошо и неприлично.
- Может быть, вина? - предложил я.
- Нет, спасибо... благодарю... не сейчас... - залопотал он с той неестественной пылкостью, с какой непьющие люди заверяют, что в другое время глушили бы ром до утра. - Нет, нет, спасибо.
- Что же мне вам предложить? - спросил я, искренне сочувствуя вежливому старому ослу. - Может быть, чаю?
Я увидел, что он боролся с собой - и победил. Когда появился чай, он выпил его одним глотком, как пьяница пьет бренди, откинулся на спинку кресла и проговорил:
- Я столько перенес, мистер Суинберн!.. Я не привык к таким вещам... Видите ли, я - викарий Чентси, это Эссекс, - пояснил он с неописуемой важностью, - и просто не знал, что такое бывает.
- Что именно? - спросил я.
Он выпрямился с истинным достоинством.
- Меня, викария, - сказал он, - никогда не одевали в женское платье и не заставляли играть роль старухи в страшном злодеянии. Возможно, я видел мало. Возможно, мой опыт скуден. Но такого со мной не случалось.
- Никогда не слышал, - сказал я, - что это входит в обязанности викария. Но я плохо разбираюсь в церковных делах. Простите, не ошибся ли я? Кем вас одели?
- Старухой, - торжественно ответил он. - Пожилой леди.
Я подумал про себя, что это не так уж трудно, но положение его было трагическим, а не комическим, и я почтительно спросил:
- Не расскажете, как это все произошло?
- Начну с начала, - сказал викарий, - и постараюсь говорить поточнее. Сегодня утром, в семнадцать минут двенадцатого, я вышел из дому, чтобы встретиться с некоторыми людьми и кое-кого посетить. Сперва я зашел к мистеру Джервису, казначею нашего Общества Христианских Увеселений, нам надо было потолковать о притязаниях Парлера, нашего садовника, который хочет утрамбовать теннисную площадку. Потом я посетил миссис Арнст, одну из самых ревностных прихожанок, она давно лежит больная.
Она написала несколько небольших, но весьма благочестивых книжек и сборник стихов, который, если память мне не изменяет, называется "Шиповник".
Говорил он с какой-то пылкой дотошностью, как ни удивительно сочетание этих качеств. По-видимому, он смутно помнил, что сыщики в детективных рассказах требуют упоминать буквально все.
- Потом, - продолжал он с той же невыносимой скрупулезностью, - я проследовал к мистеру Карру (разумеется, речь идет не о Джеймсе Карре, а о Роберте), который временно помогает нашему органисту, чтобы потолковать о мальчике из хора, поскольку того обвиняют - не знаю, справедливо ли, - в том, что он проделал дырки в органных трубах. После этого я отправился к мисс Брэтт на собрание нашего благотворительного общества. Обычно дамы-благотворительницы собираются у меня дома, но, поскольку жена моя не совсем здорова, мисс Брэтт, чрезвычайно деятельная, хотя и недавняя наша прихожанка, любезно предложила собраться у нее. Обществом этим руководит моя жена, и, кроме мисс Брэтт, повторю - весьма деятельной, я никого там не знаю. Однако я обещал зайти и, скажу снова, зашел.
Когда я явился туда, там были всего четыре незамужние дамы, не считая мисс Брэтт, и все они усердно занимались шитьем. Без сомнения, очень трудно запомнить и воссоздать все подробности их беседы, которая, при всей своей достойной ревностности, не слишком привлекла мое внимание, хотя касалась, если я не ошибся, носков. Однако помню как сейчас, что одна из незамужних дам, худощавая особа с шалью на плечах, по всей вероятности - зябкая, одна из дам, которую мне представили как мисс Джеймс, заметила, что погода переменчива. Мисс Брэтт предложила мне чаю, и я согласился, не припомню - в каких выражениях. Хозяйка этого дома невысока, но весьма дородна. Мое внимание привлекла и некая мисс Маубри, миниатюрная, чрезвычайно любезная, с серебряными волосами, ярким румянцем и высоким голосом. Она была самой заметной из собравшихся дам, а мнения ее о фартуках, хотя и высказанные со всем почтением ко мне, отличались твердостью и своеобразием. Остальные гости, при всей пристойности своих черных одежд, выглядели (как сказали бы вы, светские люди) не вполне изящно.
Поговорив минут десять, я поднялся - и тут услышал... нет, я не в силах это описать... это... это... я не в силах!..
- Что же вы услышали? - нетерпеливо спросил я.
- Я услышал, - торжественно сказал викарий, - как мисс Маубри, седая дама, обратилась к мисс Джеймс, даме зябкой, с поразительными словами, которые я запомнил, а при малейшей возможности записал. Вот, здесь... - Он пошарил в кармане, вытащив оттуда записные книжки, какие-то бумажки и программки сельских концертов. - Мисс Маубри обратилась к мисс Джеймс со следующими словами:
"А ну, давай, Билл".
Сообщив это, он с минуту торжественно глядел на меня, словно убедился, что здесь он не ошибся. Потом продолжал, повернув к огню лысую голову:
- Я удивился. Я ни в малейшей мере не понимал этих слов. Прежде всего, мне показалось странным, что дама, хотя бы и незамужняя, именует другую "Билл". Быть может, я мало видел. Быть может, пожилые девицы ведут себя не совсем обычно в своем замкнутом кругу. Но я удивился; я мог бы поклясться (если вы не истолкуете ложно мои слова), что фраза "А ну, давай, Билл" ни в коей мере не отличалась той изысканностью тона, которая, как я уже заметил, была присуща мисс Маубри. В сущности говоря, такой тон не вяжется с упомянутой фразой.
Итак, я удивился. Но я был просто поражен, когда, уже взяв зонтик и шляпу, увидел, что у самой двери стоит худощавая дама, загораживая выход. Она по-прежнему вязала, и я подумал, что все это - девическая причуда, связанная с тем, что я решил уйти.
Я вежливо сказал: "Простите, мисс Джеймс, что потревожу, но я вынужден удалиться. Мне..." - И тут я умолк, ибо ее ответ, при всей своей быстроте и деловитости, вполне оправдывал мое изумление. Ответ я тоже записал. Поскольку я не знаю, что он значит, сообщу, как он звучал.
Мисс Джеймс, - викарий вгляделся в свой листок, - произнесла: "Пшел, рыло" - и прибавила нечто вроде: "А то как врежу" или, возможно, "вмажу", а наша почтенная хозяйка, мисс Брэтт, стоявшая у камина, произнесла: "Сунь его в мешок, Сэм, чтоб не орал. Будешь копаться, тебе и врежут".
Голова моя пошла кругом. Неужто и впрямь, думал я, незамужние дамы объединяются в какие-то тайные, мятежные сообщества? Словно в тумане, я вспоминал времена, когда занимался античной словесностью (и я отдал дань науке, что поделаешь!), и мне приходили на память таинства Bona Dea "Добрая богиня" (лат.) - одна из богинь-матерей в римской мифологии. Культ ее был тайным, мужчины в священнодействиях не участвовали, странные содружества женщин. Припомнил я и шабаш ведьм. В своем непростительном легкомыслии я пытался восстановить строку о нимфах Дианы, когда мисс Маубри схватила меня сзади, и я понял, что это - не женская хватка.
Мисс Брэтт - или тот, кого я знал под этим именем, - держала, нет, держал большой револьвер и ухмылялся.
Мисс Джеймс по-прежнему стояла у двери, но поза ее была такой поразительной, такой неуместной, что всякий бы изумился. Она держала руки в карманах и била пятками; собственно, это был он. То есть он был... нет, она была не столько женщиной, сколько мужчиной.
Бедный викарий совсем уж растрепыхался, путаясь в мужском и женском роде; трепыхался и плед.
- Что до мисс Маубри, - продолжал он еще взволнованнее, - она... он держал меня железной рукой. Ее рука... то есть его рука... обвилась вокруг моей шеи, и крикнуть я не мог. Мисс Брэтт, вернее, мистер Брэтт, словом, этот мужчина направил на меня револьвер. Другие две дамы... то есть двое мужчин, рылись в каком-то мешке. Я понял все: преступники переоделись женщинами, чтобы меня похитить. Меня, викария Чентси! Зачем? Чтобы я перешел к нонконформистам? Негодяй, стоявший у двери, беспечно проговорил: "Эй, Гарри! Просвети-ка старого дурака".
"А, чтоб его, - сказал мисс Брэтт, то есть человек с револьвером. Так пойдет".
"Послушай меня, - сказал человек у дверей, которого называли Билл. Лучше пускай разберется, умнее будет".
"И верно, - хрипло заметил тот, кто меня держал (раньше он, то есть мисс Маубри говорила иначе). - Давай эту рожу, Гарри".
Человек с револьвером пересек комнату, подошел к женщинам с мешком, то есть мужчинам, и что-то у них попросил, а потом принес мне. Увидев, что это такое, я удивился, как еще не удивлялся в этот ужасный день.
То был мой портрет. Конечно, у таких мерзавцев не должно быть моей фотографии, но этому бы я удивился относительно; здесь же - удивился, так сказать, абсолютно.
Сходство просто поражало, но главное - я несомненно и явственно позировал для портрета. Сидел я, подпершись, на фоне декорации, изображавшей лес. Словом, это был не случайный снимок. Но я не фотографировался в таком виде, этого никогда не было.
Пока я глядел на фотографию, мне все больше казалось, что она основательно отретуширована, да и стекло скрывало подробности. Лицо было несомненно мое, глаза, нос, рот, голова, рука, даже поза. Однако я в такой позе перед фотографом не сидел.
"Чудеса, а? - с неуместной живостью сказал человек, прежде грозивший мне револьвером. - Ну, сейчас предстанешь перед своим Боженькой!" Он вытащил стекло, и я увидал, что белый воротничок и седые бакенбарды написаны белой тушью. Внизу под стеклом оказался портрет старой дамы в скромном черном платье, сидевшей на фоне леса, подпершись рукой, - старой дамы, как две капли воды похожей на меня. Не хватало только бакенбард и воротничка.
"Здорово, - сказал человек, которого называли Гарри, вставляя обратно стекло.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12