А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Условились, что Меликян пойдет в город, поищет безопасное место для Аргама, постарается до рассвета вернуться за ним. У них имелась одна шинель на двоих, вторую они бросили ночью, чтобы не было лишнего груза.
Меликян расстелил шинель на земле, уложил Аргама на одну половину шинели, другой половиной укрыл его.
XVII
Небо было в звездах Сквозь ветки деревьев звезды смотрели на раненого Аргама так же ясно и беспечно, как в мирное время.
Как тихо все кругом. Аргам поднял руку и услышал спокойное тиканье часов. Значит, работают, не изменили.
Над его головой закричала сова. Скрипнула ветка — это походило на крадущиеся шаги. Аргам прислушивался, затаив дыхание, но никто не появился.
Наступил рассвет, Минаса все не было. Раны на спине и на ноге болели все сильней. «И хорошо, что болят, не засну»,— думал Аргам. Он боялся сна, как неожиданного предательства.
Морщась от боли, он поднялся на ноги, оперся о дерево и посмотрел в сторону Вовчи. Проступали очертания полей и холмов, в предутреннем небе одиноко сияла яркая звезда. Ночная летняя прохлада сменилась холодом. Тревожно зашумел недобрый ветер. Деревья вдруг закачались перед его глазами, и Аргам упал.
Он пришел в себя, когда поля были ярко освещены летним солнцем. Какой-то мальчик держал у его губ флягу, Аргам жадно пил холодную воду.
Рядом с мальчиком стояла девушка. Шура Ивчук? Нет, не она. Он видел смятую траву, автомат, прислоненный к дереву... Он лежит на земле... Исчезнувший, потерянный мир вернулся в его сознание или это он, потерявшийся, исчезнувший, вновь вернулся в мир? И вместе с сознанием в нем пробудилась тревога.
— Кто вы? — спросил он. Ответил мальчик:
— Меня зовут Колей, я пионер. А это моя сестра Зина, она комсомолка.
— Зина,— машинально повторил Аргам.
— Вчера немцы заняли наш город,— сказала девушка,— а вы-то как здесь остались?
Аргам показал на свою забинтованную ногу и на окровавленную гимнастерку.
Мальчик с благоговением смотрел на него. «Если раненый боец не бросил автомата, значит, он герой»,— думал мальчик.
— А вы как здесь очутились? — спросил Аргам.
— Мы косили сено для нашей коровы,— ответила девушка.
— А что немцы делают в городе? — спросил Аргам.
— Грабят, убивают,— сказал мальчик,— у старика охотника нашли порох, убили eго. Одну женщину убили за то, что не хотела им отдавать свинью. Моего товарища покусала фашистская овчарка, он лежит дома. А в доме у его деда, когда наши еще были здесь, жил один военный комиссар кавказец, похожий на вас.
Аргам взволнованно посмотрел на мальчика, дрожащими пальцами вытащил из внутреннего кармана гимнастерки фотокарточку Тиграна Аршакяна.
— Посмотри.
— Да, да, он.
Зина взглянула на фотографию и улыбнулась.
— Он... А это кто?
— Это моя сестра, его жена.
— И он не знает, что вы остались? — спросила девушка.
— Не знает, конечно. Что еще в городе? Из наших военных никто не остался, никто не появлялся? Мальчик сказал:
— Вчера, когда немцы вошли в город, двое наших сдались в плен, один командир, другой рядовой. Фамилия командира вроде Сармошев или Сармохин, а рядовой черный такой, носатый. А этой ночью пробрался в город один боец и прямо к Мазину — думал, что он свой, советский. А этот гад донес на него. Боец из автомата убил Мазина, но потом его поймали.
Аргам обхватил голову руками. Так вот почему Меликян не возвратился!
Вот он и узнал обо всем, что тревожило его, узнал о подлости Сархошева, узнал о несчастной судьбе Меликяна. Как мал мир! Но как много плохого в этом малом мире.
Зина и Коля сидели с Аргамом до вечера. Они решили в сумерках провезти его на подводе в город, прикрыв сверху скошенной травой.
— Не боитесь? — спросил Аргам.
Зина грустно улыбнулась, махнула рукой.
— Мы ничего не боимся,— лихо добавил Коля и погладил дуло автомата.
...В вечерних сумерках воз, груженный травой, подъехал к мосту через речушку Вовчу. Зина вела лошадь под уздцы, Коля шел сзади. При въезде на мост их задержал патруль. Сердце Зины заныло. Унтер-офицер строго спросил:
— Ты тшево визош?
— Траву для коровы, герр комендант,— ответила Зина и улыбнулась патрульному. Унтеру понравилось, что девушка назвала его «герр комендант». Он взял ее за подбородок, приподнял ей голову и взглянул в глаза.
— Ты красивый девишка... имя что?
— Галя.
Ей казалось, что к ее подбородку прикоснулась жаба.
— Где ваши дом, Галя?
— Вон на той стороне, заходите к нам, герр комендант, двадцать третья улица, двадцать третий дом.
Такой улицы в Вовче не было. «Классно обдуривает»,— с восхищением подумал Коля. Немец вытащил записную книжку, дал Зине ручку-самописку.
Спрятав записную книжку, немец сладко улыбнулся.
— Ты хороший девишка... Я пришел ваши дом.
Повернувшись к солдатам, он что-то сказал им по-немецки. Дорога была свободна.
Во время мучительно тряской дороги Аргам несколько раз терял сознание. Но вот Аргам увидел маленький огонек. Потом ему улыбнулось лицо Зины. «Это Зина, а в руках у нее горит коптилка»,— подумал он. Потом появился усатый человек, похожий на Тараса Шевченко.
Это был заведующий краеведческим музеем города Вовчи Олесь Григорьевич Бабенко, который пришел в дом к Чегреновым навестить раненого бойца-армянина.
XVIII
Около месяца дивизия генерала Яснополянского с боями отступала на восток. По нескольку дней подразделения дивизии удерживали оборонительные рубежи, отбивали атаки. Бои шли упорно, от зари до зари. Но снова приходил приказ об отступлении, и полки ночью начинали отход.
За этот месяц полку Дементьева не раз приходилось прикрывать отступление остальных подразделений дивизии. Два раза прилетал из штаба на «У-2» офицер связи и от имени командующего армией передавал благодарность Дементьеву и всему личному составу полка.
Однажды полк остановился на короткий отдых. В воздухе стоял запах супа и вареного мяса. Позвякивали котелки и ложки. После обеда и чая солдаты начали брить друг друга, приводить в порядок обувь, стирали почерневшие, грязные портянки.
И в штабе шла работа,— штабные составляли боевые донесения, отчеты, рапорты, оперативщики уточняли на карте положение подразделений полка, движение противника. Несколько раз над расположением полка проносились вражеские самолеты, но люди к укрытиям шли неохотно, лениво. Под вечер была получена почта — газеты, письма. Как и всегда, приход почты вызвал большую радость. Это были святые минуты: преодолевая громаду расстояния, мать и сын, сестра и брат, жених и невеста разговаривали, раскрывали друг другу сердца.
Лежа на чахлой траве, Тоноян читал письмо, пришедшее с берегов Аракса. Манушак писала четкими, раздельными буквами: «Дорогой Арсен джан... Мы получили письмо от тебя и узнали, что ты жив и здоров, воюешь за Родину. Товарищ Дануш унес твое письмо в канцелярию, хочет прочесть его колхозникам, Артуш тоже пошел с ним, чтобы принести письмо домой. Я осталась дома: надо было постирать ребятишкам, днем некогда. Твою бригаду передали мне, и все называют ее бригадой Арсена Тонояна, и из-за этого я по целым дням нахожусь в поле, чтоб не было в бригаде недостатков, чтоб нас с тобой не критиковали, а с домашними делами я управляюсь ночью. Прости меня, Арсен, что не сразу отвечаю».
Арсен перевернул страницу и прочитал вслух приписку. «От всех колхозников большой привет твоим хорошим товарищам — Ираклию Микаберидзе, Бурденко, Мусраилову, Гамидову, твоему командиру Малышеву и всем...»
— Що це значит? — спросил Бурденко.
— Тебе прислала привет моя жена от себя и наших колхозников.
Бурденко расчувствовался.
— Ты мени дай адресу, я теж им напишу. К Арсену и Бурденко подсел Мусраилов.
— Думали двигаться на запад, а надо опять на восток. Голова разрывается, ничего не понимаю.
Бурденко положил ему руку на плечо.
— Треба буты реалистом, любый, и на сердце станет легче.
— Если что знаешь, говори,— обиделся Мусраилов,— а этих твоих глупых слов я не понимаю.
— Ну, слухай. Реалист — це тот, кто черное называет черным, биле — билым, грязюку так и зве грязю-кой, радугу — радугой. Пид час грому и молнии сердце его не дрожит. Ось хто такий реалист, братику ты мий!
Микаберидзе, сидя поодаль, слышал разговор бойцов и засмеялся про себя от удовольствия, подумал о Бурденко: «Молодец!»
— Поднимайся! — раздался чей-то голос. Отступление продолжалось.
XIX
В эту ночь Тигран ехал в кабине политотдельского грузовика рядом с шофером; в кузове находились боец-автоматчик и машинистка политотдела Ульяна. До рассвета по дороге шли автомашины, танки, тягачи, орудия, по обе стороны дороги двигались пехотные части. Советские войска уходили на восток, ни J одна машина не шла на запад. При подъеме на холм мотор политотдельской машины стал кашлять, давать перебои. Водитель резко свернул в поле, машина остановилась. — Что случилось? — спросил Аршакян.
— Через пять минут будет порядок,— ответил водитель.
Время шло... Шофер то лез под машину, то садился в кабину и пытался запустить мотор,— мотор, немного потарахтев, умолкал. Машинистка вылезла из кузова, прилегла в поле. Боец-автоматчик помогал водителю. Тигран ходил вокруг машины.
— Не выходит?
— Сейчас, сейчас,— отвечал шофер и снова выскакивал из кабины, лез под машину.
Светало. По дороге беспрерывным потоком шли на восток войска. Эта колоссальная река отступления, казалось, не имела ни начала, ни конца.
— А я-то высокого мнения был о тебе, Восканян,— сказал водителю Тигран.
— И опять будете высокого мнения, товарищ батальонный комиссар,— ответил водитель и снова полез под машину.
Тигран зашагал вдоль пшеничного поля. Колосья пшеницы переспели, зерно осыпалось. И в этом году
стояли несжатые советские поля. И в этом году советские войска отступали. Тигран сорвал колосок, растер между пальцами, пожевал зерно, почувствовал вкус пшеницы. Ему вспомнились дни детства, когда мать была учительницей в селах Ширака. Дети бегали в поле, срывали пшеницу для аганца...
Пришло ясное летнее утро. Тигран подошел к прикорнувшей в поле девушке — она спала, не слышала грохота отступления. Лицо ее во сне казалось совсем детским, ребячьим. Тиграну стало жалко ее. Он присел на землю, достал из сумки письмо жены и стал перечитывать его.
«...Вечер тихий, мне кажется, что вот-вот я услышу на лестнице твои шаги и пойду открыть тебе дверь. Под окнами шелестят деревья, я раскрыла ставни и смотрю на ту ветку, которую в прошлом году ты привязал к окну. Ветка эта за год выросла, она шелестит листьями, спрашивает меня о тебе. Встретимся, дорогой мой, и я расскажу тебе многое, о чем не написала и не могу написать. Встретимся опять, хотя мы и не расставались. Я всегда была с тобой, думала твоими мыслями, чувствовала твоим сердцем и смотрела твоими глазами. Я с тобой мерзла в темных осенних лесах, шагала по снежному полю, слушала свист пуль и грохот бомб. Я слышу сейчас твой голос, ты зовешь меня...»
— Машина готова, товарищ батальонный комиссар,— позвал шофер.
Тигран разбудил Ульяну, они пошли к грузовику. Около машины его поджидал руководитель музыкальной группы Гурген Севуни. Это был небольшого роста худенький человек, известный скрипач, окончивший Ереванскую и Ленинградскую консерватории. Вид у него был изможденный, одежда грязная, пыльная.
— Разрешите сесть к вам в машину, товарищ батальонный комиссар?
— Садитесь.
Ночная роса прибила дорожную пыль, утро было звонкое, чистое.
Тигран сел рядом с шофером. Черные глаза Восканяна блестели. Мотор работал исправно.
Через некоторое время ехавшие в кузове стали изо всех сил колотить кулаками по крыше кабины.
Шофер остановил машину. Из кузова тревожно закричали:
— Самолеты!
Водитель и Аршакян выскочили из кабины. На бреющем полете шли над дорогой три немецких истребителя.
Тигран залег в кювет. Пулеметная очередь, скрежеща, воя, пронеслась над его головой, комья земли взлетели вверх, и вдруг что-то холодное потекло по его голове и лбу.
Тигран ощупал голову — рука стала мокрой. Кровь? Это была дождевая-вода, хлестнувшая на него из придорожной лужи. Он поднялся, побежал в поле. Людей не было видно, все попрятались, лежали, прижавшись к земле. В это время над дорогой вновь появился «мессер». Тигран упал на землю. Самолет снова дал очередь из пулемета и, зловеще завывая, пролетел над его головой. Он видел, как «мессеры», пуская каркающие пулеметные очереди, летели над дорогой отступления. Потом он посмотрел в сторону автомашины. Кузов дымился. Тигран побежал к грузовику, взобрался на него, стал сбрасывать на землю пакеты с бумагами политотдела. Вновь налетели «мессеры». Вместе с карканьем пулеметов послышались взрывы мелкокалиберных бомб. Тигран почувствовал острую боль в предплечье и в затылке. Он выполз из-под машины и побежал в поле. Пощупал затылок — ничего... Желто-пузый «мессер» пронесся над ним, дал очередь. Тигран увидел, как в поле валились скошенные пулями колосья.
Тигран припал к земле, закрыл ладонями глаза.
...Больше не слышно было ни рева моторов, ни пулеметного треска. Он поднял голову, открыл глаза — ночь, темнота. Во мраке возникают, плывут красные пятнышки и вновь растворяются, и вновь возникают. «Неужели я ослеп?» — подумал Аршакян и весь похолодел. Он услышал голос Восканяна.
— Товарищ батальонный комиссар!
— Восканян, иди сюда! — крикнул Тигран.— Сюда, Восканян!
— Идемте, товарищ батальонный комиссар.
— Сюда иди, говорю тебе, сюда!
Восканян подошел. Тигран услышал его шаги, протянул руку.
— Дай мне руку.
— Что с вами, товарищ батальонный комиссар?
— Я ничего не вижу.
Восканян с ужасом смотрел на батальонного комиссара. Глаза Аршакяна казались здоровыми, но взгляд был странный, дикий.
— Возьми меня за руку, веди к машине.
Его окружили, расспрашивали. Ульяна намочила в воде носовой платок, приложила его ко лбу Аршакяна. Он прижал платок к глазам. Все молча смотрели на него.
Аршакян отнял платок от глаз, со страхом, не дыша, поднял веки и зажмурился от ослепительного света. Он вновь владел несметным богатством — солнцем, землей, небом, белыми облаками, он видел поле пшеницы, он прозрел! Аршакян посмотрел на машину. Ее борта были изрешечены пулями. Восканян сообщил, что мотор уцелел. В машину уложили пакеты с документами. Гурген Севуни печально глядел на свою искалеченную скрипку.
Восканян вдруг кликнул:
— Смотрите, товарищ батальонный комиссар!
Далеко на западе в степи, по ту сторону реки скопились у взорванной переправы сотни машин, пехота,— это были шедшие с запада войска противника!
— Вот наведут их саперы мосты, и хлынут немцы на нашу сторону,— проговорил Восканян.
— Поехали,— сказал Аршакян.
Дорога была забита развороченными повозками, трупами лошадей. Раненая лошадь поднимала голову и, обессилев, тяжело ударялась головой о землю и вновь пробовала приподняться.
— Видано ли такое злодейство, как война? — вздохнул Восканян.
Он некоторое время молча вертел баранку и вдруг произнес:
— Товарищ батальонный комиссар, спел бы кто-нибудь хорошую песню по-армянски, легче бы стало на сердце!
Тигран вдруг запел, сам не зная почему.
Восканян засмеялся, да так весело, по-детски, что Тигран растрогался, ласково посмотрел на него. Тигран сфальшивил, замолчал. Потом запел шофер.
Он пел куплет по-армянски, потом этот же куплет по-азербайджански. Кончив петь, он сказал:
— Хорошие песни есть у азербайджанцев. ...Вскоре им встретилась войсковая часть, занявшая
позиции на опушке леса. Тигран соскочил с машины, подошел к командиру-артиллеристу и рассказал ему о том, что немецкие войска сосредоточиваются на западном берегу реки. Аршакян предложил артиллеристу скрытно сосредоточить орудия у реки, открыть огонь по скоплению противника.
Артиллерист пожал плечами.
— Я нахожусь в распоряжении командира стрелкового полка, без его приказа действовать не могу.
Аршакян сердился, пробовал уговорить артиллериста, но тот на все доводы батальонного комиссара отвечал одной и той же фразой:
— Без приказа начальства действовать не имею права.
— Да поймите вы,— заорал Аршакян,— ведь это задержит переправу противника, будет иметь огромное значение для армии, для всего фронта в целом.
— Без приказа начальства действовать не имею права,— повторил артиллерист.
— Кто ваш командир полка?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84