А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Зачастую, возвращаясь поздней ночью, я видел в окнах нашего дома свет. Это означало, что родители ждут меня. Добычу я прятал в погребе за бочками, а затем бесшумно взбирался в свою комнату по черной лестнице (я изучил все скрипучие половицы и научился не ступать на них). После этого я раздевался и нырял в постель. Позже родители поднимались в мою комнату. Увидев, что я крепко сплю, мать удивленно говорила: «Где он только пропадал?». Я подозревал, что отец прекрасно знал, где я мог пропадать, но он никогда меня не выдавал.
Так я и рос, проявляя мало любви к земледелию и еще меньше уважения к солидным людям Ширингтона. Они в большинстве случаев были плохими стрелками и, конечно, не умели поставить силок для кроликов или для ловли лосося забросить мушку в реку на тридцать футов.
Темным облачком на моем горизонте была школа. У меня вошло в привычку опаздывать на занятия, поскольку я не мог пройти мимо болота, не посмотрев, как поживают птицы. Школьный учитель был зверем по своему характеру, довольно щедрый на березовую и бамбуковую розгу и бамбуковую палку. Больше всего он любил колотить провинившегося по голове, сначала с одной стороны, а потом с другой, пока уши ученика не чернели и он не падал, теряя сознание. Несколько учеников из моего класса выросли глухими в результате такого обращения.
Я был крупным парнем, и хотя наш учитель частенько бил меня бамбуковой палкой, он не смел бить меня рукой. Но однажды, когда мне было четырнадцать лет, я пришел в школу после одной из вылазок, весь измазанный грязью. Этого учитель стерпеть не мог. Он бросился на меня с кулаками и стал колотить по голове, пока из ушей не потекла кровь. Мне показалось, что он просто сошел с ума. Схватив грифельную доску, я изо всех сил ударил его. У меня были неплохие мускулы: я постоянно лазил по деревьям за птичьими яйцами и ходил на охоту с тяжелым ружьем. Учитель зашатался, сделал несколько шагов назад и, чтобы не упасть, схватился за парту. Я решил, что лучше уйти из школы до конца дня, и вернулся в свое любимое болото Лохар-Мосс, где мог побыть в одиночестве.
Придя домой, я узнал, что учитель уже был там вместе с местным священником. Родители были страшно расстроены, но, когда я рассказал им все, отец не стал наказывать меня, а мать посоветовала побольше уделять внимания книгам и поменьше ружью. С тех пор учитель боялся меня. Поэтому так получилось, что в школе я проводил очень мало времени, предпочитая удить рыбу или охотиться.
Мои родители всегда считали, что я пойду по стопам отца и стану фермером. Но я не питал никакой любви к земледелию или к чему-либо, кроме охоты. Все же я считал, что фермеру лучше, чем клерку, который на целый день заперт в конторе, и не возражал родителям. Но когда мне исполнилось восемнадцать лет, я попал в серьезную беду. Девушки в Шотландии мало изменились со времен поэта Роберта Бернса и не скупились на знаки внимания. Я считал себя весьма опытным в этих делах, а в действительности был всего-навсего мальчишкой и серьезно влюбился в женщину старше меня по возрасту. Я думаю, что увлечение прошло бы, если бы не вмешался сюда местный священник. Он пришел к моим родителям и перечислил мои прегрешения. Меня вызвали на семейный совет и просили порвать с этой дамой. Я отказался подчиниться решению семейного совета и поклялся жениться на ней. Священник ушел, грозя мне муками ада, а родители остались в полной растерянности, не зная, что делать и куда обратиться.
Восстановив против себя священника и будучи на довольно плохом счету у всех (кроме тех, кто был благодарен мне за дичь, которую я дарил им в тяжелое зимнее время), я был отверженным среди жителей нашего местечка. Родители смертельно боялись, что я исполню свою угрозу и женюсь на той самой женщине.
Однажды вечером, когда я угрюмо сидел в своей комнате, ко мне зашел отец.
— Джон, мы вот тут всей семьей поговорили о тебе, — сказал он, присаживаясь на кровать и глядя на свои руки. — Мы решили, что тебе было бы неплохо поехать в какое-нибудь путешествие… ну, скажем, в Африку. Кузен наших родственников живет в Кении близ города Найроби. У него ферма. Если ты согласен, я куплю тебе полфермы.
Я знал, о каких родственниках идет речь. Это замкнутые, скупые до скаредности люди. Если у них между пальцев проскользнет фартинг, они кричат: «Спасите!». Если этот кузен был сколько-нибудь похож на них, то мне предстояла в Африке нелегкая жизнь. Но я не думал ни о чем — в Африке водились слоны и носороги, это была та страна, где мне следовало жить. Я готов был уехать в ту же ночь и сказал об этом отцу.
Уходя из моей комнаты, отец задержался у порога.
— Сынок, можешь взять мой Перде, — сказал он.
Я понял, что отец простил меня.
Через несколько недель я сел на судно, отправлявшееся в Момбасу — порт на восточном побережье Африки. Со мной было охотничье ружье Перде и винтовка маузер калибра 275. Это было тяжелое оружие, привезенное моим дядей с англо-бурской войны. В Шотландии, где самая крупная дичь — барсук, эта винтовка казалась чудовищно большой.
Прощаясь, отец сказал мне:
— Джон, эта поездка или сделает из тебя человека, или сломит тебя. Ты не хочешь жить нашей скучной жизнью и жаждешь приключений. Ты их получишь. Но если ты вернешься из Африки с поджатым хвостом, я не потерплю твоего бахвальства. Это будет означать, что ты вернешься битым, сынок. И тогда тебе придется остепениться, заняться честным трудом и работать, как все люди.
Я мало думал об этом. Я представлял себе, что возвращусь в один прекрасный день богатым, с большим количеством слоновой кости и десятком рекордов по охоте на крупного зверя. «Я покажу, — думал я, — этим людям, что за парня они прогнали». Особенно много я думал о том, как зайду к своим старым друзьям: священнику и школьному учителю.
После трехмесячного путешествия я прибыл в Момбасу. Неопытному шотландскому парню, каким был я, показалось, что его подняли и опустили в сказочную страну «Тысячи и одной ночи». Впервые в жизни я увидел настоящие пальмы, ходил по африканским базарам, где были вывешены для продажи шкуры леопардов, встречался с полураздетыми туземцами, прибывшими из джунглей Экваториальной Африки. В море выходили арабские суда с треугольными парусами, направляясь через Индийский океан в Бомбей.
Большая часть города состояла из белостенных домов с соломенными или камышовыми крышами. Ближе к причалам стояли древние здания, многие из которых были построены в те времена, когда Момбаса была большим могущественным городом. У этих зданий были красивые двери из тика и огромные окна, защищенные железными решетками. В середине зимы здесь была такая жара, что я просто обливался потом в одежде из домотканой материи.
Долго задерживаться в Момбасе не стоило, так как мне предстояло ехать в Найроби. Вечером я сел в поезд. Первую часть пути поезд проходил через тропические джунгли. На станциях местные жители продавали бананы, апельсины и грейпфруты, только что снятые с дерева. Мне это казалось почти чудом — я всегда считал такие фрукты предметом роскоши.
Когда я проснулся утром, поезд достиг предгорий. По обе стороны полотна паслись стада диких животных: мечта охотника, ставшая былью. Я чуть не сошел с ума от волнения, наблюдая, как неизвестные животные спокойно поднимают головы, чтобы посмотреть на проходящий поезд. Я узнал только длинношеих жирафов, между тем здесь паслись десятки различных видов газелей и антилоп. Через несколько лет я знал все виды диких африканских животных не хуже, чем уток и гусей на болоте Лохар-Мосс.
В Найроби поезд прибыл в полдень. В то время этот город в основном состоял из жалких лачуг и лишь кое-где строились настоящие дома. Слышно было, как пассажиры подзывали местных носильщиков. Чувство страшного одиночества овладело мной.
Через некоторое время в конце платформы показался великан. Волосы у него торчали во все стороны, подбородок утопал в грязной бороде. На бедре, как у американских ковбоев, висело два огромных револьвера, а за пояс был заткнут нож. Я в ужасе уставился на чудовище, надеясь, что в этой стране их не так уж много.
Великан подошел ко мне и проревел:
— Не ты ли Джон Хантер?
Я подтвердил это упавшим голосом.
— Я твой кузен! — рявкнул он, присовокупив ругательство.
Впоследствии я узнал, что он редко говорит без ругани.
— Грузи свои вещи!
Мы поехали на его ферму, расположенную примерно милях в двадцати от станции. Всю дорогу кузен непрестанно говорил и ругался, попивая ром из бутылки, стоящей рядом на сиденье. От его речей меня бросало в жар. Когда-то он был шкипером парусника, который плавал вдоль африканского побережья. Судя по тому, что он говорил, это судно мало чем отличалось от пиратского. Он нагнал на меня страх рассказами о том, как протягивали виновных под килем, как их пороли. Вскоре мне пришлось убедиться, что на деле он не менее жесток, чем на словах. По дороге нам встретилось несколько местных женщин, которые шли через поля, болтая и смеясь, как все женщины.
— Сказано этим чертовым туземцам — не ступать на мою землю! — крикнул кузен.
Не теряя времени, он выхватил один из своих огромных револьверов и открыл по несчастным огонь. Женщины с криком бросились врассыпную. Одна из них споткнулась и упала. Кузен громко хохотал, наблюдая, как пули поднимали возле нее столбики пыли. Пострадал ли кто-нибудь из них
— не знаю, им удалось убежать.
Дом моего кузена — обычная плетеная, обмазанная глиной хижина — состоял из одной комнаты. После моего приезда комнату разделили на две половины ситцевой занавеской, висевшей на веревочке, протянутой от одной стены к другой. Ситец был дешевый и тонкий, назывался он «америкен», так как производили его в Соединенных Штатах.
Кузен представил мне свою жену — пугливую, худенькую женщину, которая, вероятно, была когда-то довольно миловидной. Она несмело приветствовала меня. Каждый раз, когда кузен с ней заговаривал, она нервно вздрагивала — это было вполне объяснимо, так как почти каждое его слово сопровождалось ударом.
Я прилег на походную койку. Никогда еще я не чувствовал себя столь несчастным.
На следующее утро кузен повел меня показывать свою плантацию. Она была в самом запущенном состоянии. Я достаточно был знаком с земледелием, чтобы понять, насколько неправильно ведется хозяйство. Кузен не родился фермером и было совершенно непонятно, почему он им стал. Я старался объяснить ему, как кладут удобрения в почву и как нужно рыть оросительные канавы. Но он не обращал ни малейшего внимания на слова такого молокососа, как я. Награждать пинками и ударами работавших на его плантациях местных юношей доставляло ему удовольствие. Когда наступало время выводить коров, он избивал несчастных животных сыромятным кнутом так, что они ревели от боли, как люди.
На плантации я провел три месяца. За это время я так ничего и не узнал об Африке, но научился говорить на языке суахили. В Британской Восточной Африке живут десятки племен, и суахили у них своего рода универсальный язык. Куда бы вы ни попали, наверняка найдется несколько человек из местного населения, которые понимают суахили. Что касается ведения хозяйства, я ничему не мог научить своего кузена, ферма приходила в упадок буквально на глазах. Каждый вечер я слышал, как он ругал свою несчастную маленькую жену, а ругань, как правило, сопровождалась побоями. Я же был всего-навсего мальчиком и ничего не мог поделать.
Помня слова отца о возвращении с поджатым хвостом, я представлял себе горькую унизительную картину, как я ползу домой, умоляя семью пустить меня и покорно принося извинения викарию и школьному учителю. Как будут злорадствовать эти псы! Вот и конец радужных мечтаний и честолюбивых стремлений. Но жить такой жизнью я тоже не мог. В конце концов мои плоть и кровь возмутились и, собрав свои немногочисленные вещи, я возвратился в Найроби.
Небольшая сумма денег, которыми я располагал, находилась в Индийском банке. Я отправился туда взять деньги на обратный билет. Услышав мою картавую шотландскую речь, кассир банка, сидевший за решетчатым окошком, с любопытством оглядел меня.
— Из какой части Шотландии ты прибыл, дружок? — спросил он.
В его речи я тоже уловил небольшую картавость.
— Из Ширингтона, в семи милях от Дэмфриса, — ответил я.
— Так ты должен знать моего брата — майора Круикшанкса из Айрширского имперского полка.
В самом деле, я когда-то был приписан как территориальный солдат к Айрширскому полку и находился в подчинении майора Шруикшанкса. Мы были с ним хорошо знакомы.
Когда кассир банка услышал об этом, он потребовал, чтобы я присел и рассказал о своих злоключениях. Узнав, что я готов вернуться домой, он не захотел и слышать об этом.
— Да разве шотландец может пропасть, дружок! — сказал он. На железной дороге служит мой друг, он устроит тебя охранником. Это поможет тебе пережить трудное время, пока не найдешь более подходящего занятия.
Неделю спустя я уже служил на той самой железной дороге Момбаса — Найроби, по которой я первый раз проехал три месяца назад. Меня одели в прекрасную форму цвета хаки с портупеями, перекрещивавшимися на груди. Правда, это казалось мне пустяками, которым не стоило придавать никакого значения. Я никогда не надевал форму, если в поезде не следовало официальное лицо. Самое главное — я имел прекрасные возможности для охоты. Иногда у железнодорожных путей появлялся лев, а ранним утром или вечером можно было встретить леопарда. В ящике, где обычно хранилась пища, я возил с собой старую винтовку. Если попадался хороший экземпляр, я высовывался из окна вагона и стрелял. После этого я дергал кран тормоза, останавливал поезд и вместе с местными юношами выскакивал и снимал шкуру с убитого зверя. В те времена никто особенно не спешил. Наш машинист был хорошим парнем. Наблюдая за путями впереди поезда, он, увидев зверя, подавал мне сигнал свистком. Три свистка означали, что он увидел леопарда, а два — льва. Один свисток означал, что он просто останавливается, чтобы взять новых пассажиров.
Однажды машинист дал целый залп свистков. Я выглянул в окно и увидел в кустах стадо слонов. До этого мне никогда не приходилось их видеть в естественных условиях. Я схватил винтовку и соскочил с поезда. Машинист поспешно остановил меня.
— Мне только хотелось, чтобы ты на них посмотрел, а не стрелял, — сказал он. Вдруг они бросятся на нас.
— Не бойся, мы перестреляем их, как кроликов, — пообещал я.
Вместе мы стали подкрадываться к стаду. У меня еще хватило ума, чтобы идти к ним против ветра: слоны не подозревали, что мы находимся поблизости. По мере того как мы подкрадывались, стадо тоже двигалось и оказалось между нами и поездом. Слоны разбрелись по всему кустарнику, окружив нас со всех сторон. Машинист был человеком нервным и умолял меня ни в коем случае не стрелять.
— Мы окажемся в их гуще, когда они побегут. Давай-ка выберемся отсюда.
Мне не хотелось уходить, не сделав ни одного выстрела. Я еще ничего не знал об охоте на слонов и не подозревал, что пулей калибра 275 можно убить слона наповал, попав лишь в определенное место. Я навел винтовку и, целясь в плечо слона-самца с прекрасной парой бивней, нажал спуск.
В следующее мгновение мне показалось, что все силы ада вырвались на свободу. Слоны с ревом бежали в разные стороны. Земля сотрясалась под ударами их ног. Некоторые пробегали настолько близко от нас, что до них, казалось, можно было дотронуться рукой. Когда облако пыли улеглось, я увидел, что машинист стоит на коленях и молится. Слон-самец, в которого я стрелял, не был убит. Я попросил машиниста пойти со мной по его следу.
— Если господь бог в своей бесконечной милости допустит мое спасение, я больше никогда не покину поезд, — заявил он.
Однако мой выстрел имел гораздо более серьезные последствия, чем я думал. При возвращении из Момбасы я обнаружил убитого слона недалеко от железнодорожных путей. Остановив поезд, я взял клыки. За слоновую кость я выручил по пяти рупий за фунт, всего 37 фунтов стерлингов за оба клыка. Это было больше, чем я заработал за два месяца службы.
Я понял, что охотой можно зарабатывать на жизнь, и зарабатывать неплохо. Раньше мне это не приходило в голову.
В Шотландии охота всего-навсего вид отдыха, и в основном для очень богатых людей, которые могут позволить себе роскошь выращивать фазанов и арендовать охотничьи угодья с куропатками. Зарабатывать на жизнь при помощи ружья! Мне казалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. И все же в Найроби было немало людей, которые занимались этим. Работая в железнодорожной охране, я имел возможность встречаться с самыми разнообразными людьми. Я познакомился с некоторыми знаменитыми охотниками-профессионалами того времени. Это были самые колоритные люди, которых я когда-либо видел.
Среди них был Аллан Блэк, который украсил свою шляпу кисточками хвостов четырнадцати убитых им львов-людоедов.
Был и некто Билли Джадд — один из самых известных охотников, промышлявших слоновую кость в Африке. Позже он был убит разъяренным слоном-самцом.
Фриц Шинделар постоянно носил белоснежные верховые бриджи. О нем ходил слух, что в его жилах текла королевская кровь. Фриц когда-то служил офицером в Венгерском лейб-гусарском полку и охотился, только верхом. Пуская лошадь галопом рядом со львом, он стрелял в хищника из карабина. В конце концов Фриц был убит львом, стащившим его с седла.
Мне пришлось познакомиться и со стариком «Карамоджо Белл», который охотился на слонов с легкой винтовкой калибра 256 . Он настолько хорошо знал уязвимые места огромных слонов, что ему не требовалось более тяжелого ружья. Знал я и американца Лесли Симпсона, который считался лучшим охотником на львов. За один год он убил 365 львов.
Для меня это были настоящие герои, и я мечтал походить на них.
Глава третья
Охотник-профессионал в Африке
Свою карьеру профессионального охотника я начал с охоты на львов. В Момбасе львиные шкуры продавались по фунту стерлингов каждая, шкуры леопардов были почти в той же цене. В районе Тсаво, расположенном примерно в 200 милях к юго-востоку от Найроби, водилось очень много львов. Они убивали скот, а иногда и заблудившегося жителя. Несколько лет назад, когда прокладывали железную дорогу, львы убивали так много рабочих, что пришлось остановить строительство, пока львы-людоеды не были уничтожены.
Охота на львов — опасное занятие. На многих памятниках кладбища в Найроби имеется краткая надпись: «Убит львом». Вооружившись старой маузеровской винтовкой, я приступил к охоте, почти ничего не зная об этих животных, об их жизни и повадках.
А знать это было необходимо.
Лев — представитель семейства кошачьих, а кошки крайне любопытны. Львы очень темпераментны, в высшей степени неуравновешенны и подвержены сильному влиянию погоды. В период дождей львы становятся нервными, энергичными. Дожди обостряют их чутье, а сухая погода делает ленивыми и безразличными. Охотятся львы в основном ночью. Темнота, как мне кажется, вообще возбуждает их: чем темнее ночь, тем вероятнее появление львов.
Львы довольно общительные животные и обычно собираются группами. Хотя они и не испытывают особого удовольствия, находясь в обществе, как например, собаки, но и одиночества не любят. Группу львов принято называть «прайд». Мне приходилось видеть до восемнадцати львов в прайде, от величественного старого самца до новорожденных львят, забавно игравших хвостами своих матерей. В период течки лев удаляется с самкой на несколько дней, затем вновь присоединяется к прайду. В прайде может быть несколько львов-самцов, причем у каждого из них имеется свой гарем. Однако, как правило, во главе прайда стоит самец, которому подчиняются все.
Нельзя сказать, что львы охотятся стаями, но в их охоте есть определенная организация. Убивают чаще всего львицы или молодые активные самцы. Старый лев-патриарх часто остается в стороне, как бы руководя охотой, и вступает в дело в самом крайнем случае. Во время охоты львы подают друг другу сигналы глухим ворчанием, которое отличается странными чревовещательными свойствами. Откуда идет звук — определить невозможно. Ревут львы очень редко. За всю жизнь мне только раз пришлось услышать рев льва. В самую темную ночь львы видят прекрасно. Мне кажется, что во время охоты они больше полагаются на свое зрение, чем на обоняние. Ворчанием они обращают жертву в бегство, загоняя ее в определенное место, где дожидаются другие львы. Конечно, если они видят добычу прямо перед собой, они подкрадываются и бросаются на нее, как это свойственно кошкам.
Прайд львов охотится не каждую ночь. После охоты львы наедаются до отвала; в следующую ночь возвращаются к туше и доедают ее до конца, в эту же ночь они чаще всего отлеживаются, чтобы переварить пищу и отдохнуть. На третью ночь они опять выходят на охоту.
Обнаружить льва в районе Тсаво не представляло никаких трудностей. Местные жители очень охотно оказывали мне помощь в этом. В дождливый сезон львы иногда уходят за пределы обитаемой ими территории и бродят на большом расстоянии. В это время они чаще ходят в одиночку.
Если лев появляется в районе, где нет диких животных, он убивает домашний скот местных жителей. Ночью местные жители держат скот в краалях — загонах из колючего кустарника. Обычно лев не заходит туда, он подходит к краалю с подветренной стороны, чтобы напугать животных своим запахом; если животные тотчас же не обращаются в бегство, зверь мочится на землю; едкий запах мочи приводит животных в неистовство, от страха они вырываются из крааля и рассеиваются в кустарнике, где лев, не торопясь, убивает их. Я не сомневаюсь, что лев таким же способом нападает на стадо диких животных.
Когда я узнавал, что лев убил домашних животных, мы с кем-либо из местных юношей приходили туда, где зверь совершил разбой, и шли по следу. В песчаной местности, заросшей кустарником, идти по следу льва не трудно: днем он обычно отлеживается в чаще, не очень далеко от места нападения. При нашем приближении лев злобно рычал, и по рычанию мы определяли его местонахождение. Тогда мой помощник бросал в заросли камни, отчего зверь рычал еще громче и яростнее. Наконец, он бросался на нас с такой быстротой, что едва хватало времени выстрелить.
В природе редко можно встретить более ужасное зрелище, чем вид нападающего льва. Зверь приближается со скоростью сорока миль в час, причем он набирает эту скорость с первого же прыжка. Если льву, подкрадывающемуся к антилопе, удастся подойти на пятьдесят ярдов, — антилопу можно считать погибшей. Хотя у антилопы резвые ноги, лев догоняет ее за десять прыжков. Охотник, стоящий на расстоянии тридцати ярдов от нападающего льва, должен бить наверняка. Взрослый лев весит около 450 фунтов, и если он настигает охотника на полной скорости, то сбивает его так же легко, как человек подбрасывает гриб носком сапога.
Когда мой помощник кидал камни в льва, чтобы заставить его броситься на нас, я уже стоял с ружьем наготове. Увидев прыгнувшего льва, я немедленно стрелял в рыже-коричневую массу, летящую со скоростью артиллерийского снаряда. Мне часто приходила в голову мысль, что тренировка в раннем возрасте с дробовым ружьем во время охоты на водоплавающую птицу, пролетавшую над болотом Лохар-Мосс, очень помогла мне овладеть искусством охоты на львов. Если выстрел точен, то лев делает сальто-мортале и падает в десяти футах от ног охотника. В случае промаха можно считать, что охотнику очень повезло, если он успеет сделать второй выстрел. Иначе зверь настигнет его и начнет рвать клыками и терзать когтями.
И все же охотник, уверенный в себе и в своем оружии, может охотиться на львов, не слишком подвергая свою жизнь опасности. Это занятие становится весьма опасным, если приходится думать о недостатках своего спутника. Первое время я вошел в компанию с опытным охотником, который считался великим мастером охоты на львов. Он пользовался очень простым способом — «ружьем-ловушкой». Этот способ заключается в том, что ружье привязывают к дереву, а от спуска протянута веревочка к приманке. Когда лев подходит и начинает есть приманку, он дергает за веревочку, и происходит выстрел.
Когда мне пришлось первый раз идти с этим охотником к его ловушкам, оказалось, что выстрел из одного ружья только ранил льва. Мы обнаружили обрывки волос и следы крови: лев ушел. Мой спутник пожал плечами и собрался идти к следующей ловушке. Я придерживался мнения, что не следует обрекать раненого зверя на медленную смерть в кустарнике, и предложил идти по его следу. Мой партнер считал, что это связано с ненужным риском, но я настаивал, и мы пошли по кровавым следам. По виду крови я определил, что зверь близко. Мой спутник решил залезть на дерево, чтобы просмотреть кусты.
Я был рад избавиться от него, поскольку он проявлял столько нервозности, что я не знал, как поведет он себя в следующий момент. Я не люблю иметь дело с нервным человеком, держащим ружье за моей спиной, поэтому охотно согласился с его предложением, а сам пошел по следу.
Продвигаясь в зарослях, я внезапно увидел льва, притаившегося в высокой траве в нескольких ярдах от меня. Он смотрел на меня в упор. Лучшей цели нельзя было желать. Я стал медленно поднимать ружье, как вдруг раздался выстрел из ружья моего партнера, сидящего на дереве. Лев взревел от боли и бросился на меня. Целиться было некогда, и я выстрелил, не целясь. Лев упал мертвый почти у самых моих ног.
Мой друг, сидевший на дереве, крикнул:
— Ты жив, Джон?
— Жив, черт бы тебя побрал! — крикнул я в ответ.
Когда мы осмотрели льва, оказалось, что мой друг выстрелом оторвал у него хвост, заставив броситься на меня. К тому же шкура была испорчена. К счастью, у нас была совершенно негодная шкура старого запаршивевшего льва. Мы отрезали хвост от этой шкуры и пришили к шкуре убитого льва. Все было сделано так искусно, что шкура была продана в Момбасе без всяких осложнений.
После этого случая я решил вернуться к охоте с помощником-туземцем: на охоте без помощника не обойтись. Даже снять шкуру льва могут только два человека: один держит убитого льва, раздвинув его ноги, а другой делает надрез на шкуре.
Обычно мы с помощником ехали на поезде до одной из станций, а оттуда шли пешком в кустарники, имея при себе нарезное ружье, патроны, охотничий нож и флягу с водой. Мы шли по зарослям, пока не подходили к донге — неглубокому оврагу, обычно поросшему высокой травой, — хорошему укрытию для львов. В самое жаркое время дня львы часто отлеживаются в донгах. Я стоял с ружьем наготове у одного края донги, а помощник подходил с другого и бросал камни. Если раздавалось рычание, он продолжал бросать камни, пока не поднимал льва. Убив льва, мы вытаскивали его из оврага и подвешивали задними лапами к ветке дерева, прежде чем начинать охоту на следующего. Мне никогда не приходилось убивать более четырех львов за одну охоту. Сырая шкура весит сорок фунтов, и две шкуры представляют собой довольно большой груз для одного человека.
Основной опасностью в этом виде охоты было то, что никогда не угадаешь, сколько львов может выскочить из укрытия, когда помощник забрасывает донгу камнями. Однажды, идя по краю донги, я услышал храпение льва, спавшего в высокой траве. Я бросил камень и вспугнул его. Однако вместо одного льва на меня бросились два. Времени на размышление не было. Я выстрелил в одного и увидел, как он упал. Второй сделал страшный прыжок и пронесся у меня над головой, сбив при этом мою шляпу. Эти львы не напали на меня. Камни лишь вспугнули их и они пытались обратиться в бегство, но случилось так, что я оказался на их пути.
Через несколько месяцев такой охоты я вообразил себя мастером-следопытом. Как это свойственно молодым людям, я стал излишне самоуверенным.
Каждый охотник, по-моему, проходит три стадии. Сначала он нервничает и не уверен в себе. Затем, по мере того, как он овладевает основами охоты в кустарниках, становится самоуверенным и считает себя неуязвимым. Позже он познает, что охота в кустах связана с большим риском и что риск — часто следствие глупости.
В то время я находился во второй стадии и чуть не погиб при переходе в третью. В семи милях от Тсаво находилась гора Кьюлу, где команда подрывников устроила лагерь и занималась добычей камня для строительства железной дороги. Между Тсаво и горой Кьюлу простиралась полоса диких кустарников, через которые не проходила ни одна дорога и ни одна тропа. Считали, что в этих кустарниках водится очень много львов. Я решил выйти из Тсаво и дойти до горы, пробиваясь через кустарники и охотясь по дороге.
Семь миль в моем представлении было небольшим расстоянием, и я вышел рано утром, предполагая, что приду к горе Кьюлу в полдень. При мне не было компаса, и я даже не позаботился взять с собой коробку спичек и фляжку с водой — взял лишь винтовку-маузер и набил карманы патронами. Больше у меня ничего не было. Мой помощник ушел к своим родственникам, и я был в одиночестве.
Первые несколько часов я прошел благополучно. Густая листва колючих деревьев, словно зонтом, закрывала солнце, и идти было легко. Повсюду виднелись следы носорогов и львов. Все шло хорошо. Вдруг я увидел перед собой следы человеческих ног.
«Вот это да, — подумал я про себя. — Что же это такое?» Я был уверен, что, кроме меня, никого в кустарнике не было.
Изучив следы, я пришел к выводу, что это были мои собственные следы. Оказалось, что я петлял.
Я был довольно нахальным самоуверенным парнем, но при виде собственных следов потерял всякую веру в себя. Это может показаться пустым делом, но должен сказать, что когда охотник идет в кусты в одиночку, без помощника, — он испытывает довольно неприятное ощущение. Впервые в жизни я почувствовал, что не владею собой, и понял, насколько я зависел от своего помощника, ибо местные жители имеют собственный компас в голове и никогда не теряют направления.
Я присел и задумался. Сначала я хотел забраться на дерево, чтобы определить местонахождение по солнцу, но пробраться через четырехдюймовые шипы было невозможно. Можно было идти обратно по собственным следам к Тсаво, но на это потребовалось бы много времени. Провести ночь в кустах мне совсем не хотелось. Я решил рискнуть и пройти к югу.
Когда наступила ночь, я был еще в кустах, понимая, что заблудился окончательно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17