А-П

П-Я

 





Всеволод Зиновьевич Нестайко: «Незнакомец из тринадцатой квартиры…»

Всеволод Зиновьевич Нестайко
Незнакомец из тринадцатой квартиры…




«Тореадори з Васюківки»: А-Ба-Ба-Га-Ла-Ма-Га; 2004

ISBN 966-7047-44-X Незнакомец из тринадцатой квартиры,илиПохитители ищут потерпевшего… Приключенческая повесть, написанная Явой Ренем и Павлушей Завгородним Глава I. «Э!» — Сказали мы с Явой. Я поправляю бакенбарды, встаю на цыпочки и заглядываю в дырку в занавесе. И сердце моё бьётся и замирает Не я первый смотрю в дырку. До меня в такую же дырочку заглядывали, наверно, и Щепкин, и Станиславский, и Тарапунька, и Штепсель — тысячи артистов всех времён и народов. И так же спокойно и весело рассаживались зрители в зале. И так же уходила душа в пятки у тех, кто был на сцене. Особенно если премьера.А у нас сегодня премьера.— Ну-ка подвинься! Дай мне!Чья-то разгорячённая щека решительно отпихивает мою голову от дырки. Это Стёпа Карафолька. В другой раз я, пожалуй, не стерпел бы такого нахальства, может, и по шее бы дал… Но сейчас у меня нет на это энергии. Вся моя энергия уходит на волнение.В обычном состоянии человек сначала вдыхает, а потом выдыхает. Но когда человек волнуется, он, по-моему, только выдыхает. И откуда берётся воздух у него в груди, не знаю.Я хожу по сцене и выдыхаю.Может, вы думаете, что я один хожу и выдыхаю? Как бы не так! Вон, слышите?«Х-ху… Х-ха… Х-хи…» Все артисты ходят и выдыхают. И кажется, что от этого и ветер гуляет по сцене, качает декорации, шевелит занавес и пыль поднимает с пола. Если бы наш сельский клуб был не кирпичный, а резиновый, он бы раздулся, как праздничный шар, и давно бы лопнул. А мы все полетели бы в космос — вместе с декорациями, с баянистом Мироном Штепой, который играет сейчас последнюю перед началом польку-кокетку, вместе с мороженщицей Дорой Семёновной, со всеми зрителями.Зрители!.. Ох уж эти зрители! Разрази их гром! Ещё совсем недавно это были такие милые, добрые люди, которые всегда могли помочь, поддержать, посочувствовать. Николай Павлович, дед Варава, дед Саливон, завклубом Андрей Кекало, тётка Ганна, бабка Маруся, папа, мама. Они за тебя в огонь и в воду — куда хочешь!А теперь? Теперь даже мама родная — не мама, а зритель.И нет ни одной живой души по эту сторону занавеса, кто бы не волновался. От учительницы литературы Галины Сидоровны, нашего художественного руководителя, до гундосого третьеклассника Пети Пашко, который раздвигал и задёргивал занавес. Все волновались. Но больше всех, конечно, мы: я и Ява. Нам было с чего волноваться. Ведь это мы заварили кашу — придумали этот театр.Мы с Явой — как Станиславский и Немирович-Данченко в нашем сельском МХАТе (то бишь ВХАТе).— А что? А что?! — размахивая руками, горячился прошлой осенью Ява. — Знаешь, какой театр можно отгрохать! На весь район!.. Настоящий МХАТ будет! Только тот Московский, а наш — Васюковский. Васюковский Художественный академический театр — ВХАТ. А что? На гастроли ездить будем… Вон МХАТ вернулся же недавно из Америки. Разве плохо?!Да меня не нужно было убеждать. Я был Немирович-Данченко… Убеждать нужно было Галину Сидоровну и другое школьное начальство. Но, между прочим, и Галину Сидоровну убеждать не пришлось. Она сразу нас поддержала:— Молодцы, ребята! Правильно! Я давно хотела организовать драмкружок, да как-то всё руки не доходят. Вот вы, как инициаторы, и составьте список всех желающих. Парни вы энергичные — будьте старостами кружка.Мы страшно важничали в тот день. Мы даже ни разу ни гикнули и не пнули никого ногой. Серьёзные и солидные, мы ходили по классам и составляли список — длинный-предлинный, на два с половиной метра. Сперва записалась чуть ли не вся школа. (Хорошо, что потом, как это часто бывает, девяносто процентов отсеялось.) Мы так запарились с этим списком, что под конец даже не всех хотели записывать. Коле Кагарлицкому Ява сказал:— Больно уж ты… тихий какой-то! Нигде тебя не слышно. Тебя и со сцены не услышат.И только увидя, как побагровел Кагарлицкий, Ява смилостивился:— Ну разве что статистом… толпу играть… — и записал. На первом заседании кружка выбирали пьесу. Выбирали долго. Десятки пьес перебрали. От трагедии Шекспира «Отелло» до драмы Корнейчука «Платон Кречет». Все они были про любовь, а это, как сказала Галина Сидоровна, нам ещё рановато. Мы начали уже отчаиваться, стали думать, что все пьесы про любовь. И как тут быть? Не целоваться же при всех на сцене с какой-нибудь Ганькой Гребенючкой!.. Я лучше с козой поцелуюсь!..Наконец Галина Сидоровна сказала:— Поставим «Ревизора». Во-первых, это не про любовь. А во-вторых, мы скоро будем проходить Гоголя по программе, так что это нам будет очень полезно.В-третьих, «Ревизор» — просто очень весёлая и хорошая вещь. И ролей много, как раз всем хватит.Мы тут же прочитали «Ревизора». Вот это комедия! Если хорошо поставить — животы надорвёшь!Начали распределять роли. И тут сразу вышла заминка. Мы с Явой, как основатели ВХАТа, вполне законно хотели играть главные роли. Причём одинаковые. Но главная роль была одна — Хлестаков. Я считал, что она как раз для меня. Сам Гоголь пишет: Хлестаков — «тоненький, худенький… без царя в голове… не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли…» Ну, да что говорить!..Но Ява сказал:— Тю!.. Хорошенько посмотри на себя в зеркало и увидишь сам, что похож на Хлестакова, как свинья на коня. Только и сходства — две руки, две ноги и голова. Хлестаков — ведь это огонь! Это, знаешь… во!И он стал в позу, задрал нос и оттопырил губу.— Ха! — сказал я. — Смотрите на него! Ой, не могу!.. Хлестаков! Чучело какое-то, а не Хлестаков! Крокодил какой-то!.. А ну пусти! Пусти, говорят, рубашку! А то как дам!..Роль Хлестакова Галина Сидоровна дала Коле Кагарлицкому.Трудно было и с другими ролями. И городничий Сквозник-Дмухановский один, и судья Ляпкин-Тяпкин один, и попечитель Земляника один, и… И всё-таки «Ревизор» — гениальная пьеса. А Гоголь — гениальный писатель. Он как будто знал, что мы с Явой будем играть в «Ревизоре», и написал две роли — Добчинского и Бобчинского. Совершенно одинаковые. Специально для нас. Чтобы мы не ссорились. Роли, конечно, не совсем главные. Но вы не думайте — без Бобчинского и Добчинского вся пьеса пошла бы вверх дном. Её вообще бы не было. И не играл бы Кагарлицкий Хлестакова. Потому что Бобчинский и Добчинский выдумали, что Хлестаков — ревизор. Вот ведь что!Как только мы с Явой это поняли, тут же и помирились.Начались репетиции…Э-хе-хе!..Почему-то мы с Явой ничуть не сомневались в нашем артистическом таланте. Уж что-что, а всякие выкрутасы, разные штуки-трюки делать мы умели. Ещё бы!.. На всё село были знамениты.— Вот артисты! — так прямо и сказал про нас дед Саливон.А он в этом деле понимает. Когда-то давно, когда ещё служил в армии, дед Саливон играл в оркестре. На самой большой трубе, которая называется бас-геликон. Она и сейчас лежит у него на чердаке, похожая на огромную улитку. На праздник, если дед Саливон хватит «по третьей», он иногда даёт «концерт» — бухает в свою трубу. «Как трубный глас архангела», — говорят старушки и крестятся. Но больше всех дедова игра нравится нашим собакам. После каждого «концерта» они восторженно тявкают до самой ночи. Да, уж раз дед Саливон сказал, что мы артисты, сомнений быть не могло.Но на репетициях с нами что-то стряслось. Мы сами себя не узнавали. Это были не мы, а два каких-то слизняка, две мокрицы, два мешка с трухой. И тут мы поняли, что одно дело — говорить, что тебе самому пришло в голову, шутить и валять дурачка (как скажет мой отец), и совсем другое — произносить слова не свои, а написанные кем-то другим, то есть играть роль.Мы не говорили. Мы как будто жевали резину. И нам было гадко. Было горько во рту и холодно в животе.— Ничего, — бодрился Ява. — На премьере мы себя покажем. Там уж мы дадим!Ух дадим!— Ну как же, дашь фигу с маком, — безнадёжно бубнил я.— Паникёр несчастный! На репетициях даже у великих артистов не получалось… Ты же знаешь… Что Максим Валерьянович рассказывал? Держись!Я держался из последних сил. Ещё спасибо Гоголю, что он не дал нам — Бобчинскому и Добчинскому — ещё больше слов. Мы с тем-то, что есть, не могли управиться.Это было хуже любых уроков. Ведь нам учить стихи по литературе — и то мучение. Так в стихах хоть за рифму цепляешься, чтобы запомнить… А тут — проза. Не за что зацепиться. Пока смотришь в бумажку, где роль записана, слова ещё как-то держатся кучей. А только спрячешь бумажку — все они сразу разбегаются, как тараканы по печке. Но с бумажкой играть на сцене нельзя. Если артисты будут выступать с бумажками, как ораторы на трибуне, получится не спектакль, а конференция. А мы не конференцию разыгрывать собирались…— Ява, — вздыхал я, — давай всё-таки учить роли. Смотри, как Карафолька зубрит! А Гребенючка даже кино два раза пропустила.— Чтоб я зубрил?! Да ни-ко-гда!.. Зубрёжка — для дураков. А мы с тобой ребята хваткие. Давай-ка лучше над эмблемой подумаем. Во МХАТе чайка на занавесе, а мы можем утку, или гуску, или петуха с такими яркими перьями… Как ты думаешь?— Не знаю.— Ну, мы об этом ещё подумаем, время есть… А сейчас айда на берег, я там лисью нору нашёл. Может, выгоним рыжехвостую!Я молча поплёлся за Явой. * * * Прошёл день, другой…— Ява, — сказал я через неделю, — давай-ка, брат, учить слова! Я ничегошеньки из своей роли не знаю.— А-а! — махнул рукой Ява. — В крайнем случае, суфлёр поможет. Он ведь у нас будь здоров!Это верно. Суфлёр у нас и вправду знаменитый. Кузьма Барило. Чемпион школы по подсказкам. С последней парты подсказывает, как в самое ухо шепчет.Премьеры нашей всё село ждало с таким нетерпением, как будто мы были лучшим столичным театром. Особенно после того, как на репетициях побывал дед Саливон. Он случайно попал на репетицию (чинил в клубе стулья, а тут и мы пришли). Сперва дед Саливон на нас внимания не обращал, стукал себе молотком. Но вот, слышим, стук прекратился — прислушивается дед. А мы как раз раздраконивали первое действие. Городничий — Карафолька стоял на сцене, выпятив сделанный из подушек живот, и хриплым басом (откуда он у него только взялся!) говорил полицейскому (Васе Деркачу):— «…Квартальный Пуговицын… он высокого роста, так пусть стоит для благоустройства на мосту. Да разметать наскоро старый забор, что возле сапожника, и поставить соломенную веху, чтобы было похоже на планировку. Оно чем больше ломки, тем больше означает деятельности градоправителя. Ах, боже мой! я и позабыл, что возле того забора навалено на сорок телег всякого сору. Что это за скверный город: только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник, или просто забор — чёрт их знает откудова и нанесут всякой дряни!..» Тут в пьесе написано «вздыхает». Карафолька по всем правилам вздохнул и сделал паузу. Этой паузой немедленно воспользовался дед Саливон, которому, видно, давно уже не терпелось высказаться.— Вот щучий сын! — на весь зал гаркнул дед. — Вот ведь специалист!(Специалист почему-то было у деда самым ругательным словом.) Очковтиратель чёртов! Ну точненько наш бывший председатель Припихатый! Тот тоже такие штуки отмачивал, как только начальство из области должно было приехать… Правильная пьеса! Молодец автор! Знает жизнь…В тот же день всё село заговорило про будущую постановку. «Бу-бу-бу… ревизор!.. Гу-гу-гу… Хлестаков!.. Ру-ру-ру… Пьеса!» — только и слышалось по всем углам. Даже самые древние бабуси, которые сроду такого слова и во рту не держали, и то: «Ревизор», «Ревизор»… Смех, да и только! А глуховатая бабка Гарбузиха распустила среди своих престарелых подружек слух, что автор пьесы никакой не Гоголь, а корреспондент районной газеты товарищ Курочка, который приезжал когда-то в наше село; и написано всё это про нашего бывшего председателя Припихатого. А из-за того, что Припихатый сейчас на ответственном посту инспектора в областном управлении культуры, то Курочка и написал всё так завуалированно и подписался не своим именем, а псевдонимом — «Гоголь». Нынешний председатель колхоза Иван Иванович Шапка ужасно смеялся над этими слухами и в весёлом настроении выдал нам порядочные деньги на декорации и костюмы. Это была настоящая удача. Готовить декорации помогал нам учитель рисования Анатолий Дмитриевич, а костюмы шила целая бригада девчат. Всю зиму, до самой весны готовили мы постановку. И вот…Если бы этим вечером какой-нибудь вор забрёл в наше село, он мог бы спокойно, не прячась, выносить из хат всё, что ему хочется, и не торопясь грузить на телегу. Дома не осталось ни души. Даже собаки сбежались к клубу на свои собачьи вечорки.Да что говорить! Даже стосемилетняя Триндичка, прапрабабушка нашего зоотехника Ивана Свиридовича, про которую дед Саливон сказал, что она «уже второй вираж начала», что у неё скоро снова прорежутся зубы и она никогда не умрёт, к которой даже из Киева приезжали выяснять, почему она так долго живёт А мы с Явой точно знали: потому что она полынь — божье дерево — ест, мы сами видели. Мы тоже пробовали эту полынь есть, но на второй день бросили — горько; вот, может, когда состаримся, тогда… А то и совсем не нужно нам такого горького, невкусного долголетия. (Прим. автора.).

, — та самая Триндичка, которая уже тридцать лет не выходила со двора, никогда не была в кино и не то что в клуб — в церковь-то уже не ходила, и даже она приковыляла на наше представление.— Ну вот! Я же говорил! — на весь зал радостно гаркнул дед Саливон. — Уже ходить учится. Скоро и плясать начнёт…За это бабка Триндичка под общий хохот молча огрела деда клюкой по шее.Но постойте, постойте…Дзынь! Дзынь! Дзынь-нь-нь!.. — резанул по сердцу третий звонок.В зале гаснет свет.— А ну, а ну!.. — шикает на нас (на тех, кто не должен быть на сцене в первом явлении) Галина Сидоровна.Занавес со скрежетом раздвигается (он у нас, как пёс на железных кольцах, по ржавой проволоке бегает).Всё!Начали!Теперь деваться некуда.— «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы…» — раздаётся уже голос городничего — Стёпы Карафольки.Пошло дело…Я стою за кулисами зажмурившись и, сжимая на груди кулаки, шепчу: «Всё будет хорошо! Всё будет хорошо! Всё будет хорошо!» Как заклинание.Эх и дуралей же я — не знаю ни одной молитвы! А меня ведь бабушка учила!Хоть я пионер… и не верю, конечно, а как бы теперь пригодилось! Вот такое же было со мной, когда я впервые отважился прыгнуть в речку с самой верхушки ивы. Я стоял на сучке и смотрел вниз, и мне казалось, что сердце моё уже вырвалось из груди и летит в воду, а я всё ещё стоял, вцепившись в иву, и не мог оторваться. Голова кружилась, и в животе тенькало… И всё же это были детские игрушки по сравнению с тем, что меня ожидало. Я с радостью прыгнул бы сейчас не то что с ивы — с телевизионной башни прыгнул бы, только бы всё обошлось…— Ха-ха-ха-ха! — грохнул хохотом зал. Вот бисов Карафолька! У него уже и на репетициях смешно получалось…«Ну ничего, спокойно, спокойно! Всё будет хорошо! Всё будет хорошо! Вот сейчас зрители опять должны засмеяться…»— Х-ха-ха-ха!«Ну вот, а я, дурак, боюсь!» Наш выход всё ближе и ближе… Вот уж сейчас, сейчас… Как только Карафолька скажет… Во!!!— «Так и ждёшь, что вот отворится дверь — и шасть…» Внутри у меня что-то ёкнуло, я рванулся всем телом и вместе с Явой выскочил на сцену.— «Чрезвычайное происшествие!» — отчаянно гаркает Ява.— «Неожиданное известие!» — точно так же гаркаю я.— «Что? что такое?» — всполошились все, кто был на сцене.Вышло очень здорово. Зал замер.— «Непредвиденное дело, — снова кричу я, — приходим в гостиницу…» — «Приходим с Петром Ивановичем в гостиницу…» — перебивает меня Ява.Зал молчит.«Ай да молодцы! Ну и молодцы же мы!» — мелькает у меня в голове. Взглядом победителя обвожу зал, вижу десятки глаз, устремлённых на меня и…— Э! — говорю, перебивая Яву. Я хорошо знал, что должен в этот момент сказать «Э». Но дальше… Словно кто-то в ухо мне вдруг — фф-фу! И всё из моей головы через другое ухо — фф-фють! — и пусто. Как в дырке. И ни одного слова нет. Не то что там из роли Добчинского, а вообще ни единого — будто я телёнок и не знаю человеческого языка. Только вот это «э» в голове и осталось и гулко перекатывается там, стукаясь о череп.— Э! — повторяю я и смотрю на Яву.А он смотрит на меня. И я догадываюсь, что у него тоже… всё из головы — фють! — и пусто. Я экаю в третий раз.— Э! — отвечает Ява, только чтоб не молчать. И смотрим друг на друга.— Э! — кричу я.— Э! — отвечает Ява.И снова таращим глаза… В зале прыскают со смеху. Видно, думают, что так и нужно.Вон и бабка Триндичка растянула в улыбке свой беззубый рот. Подбородок её трясётся, и лицо стало сплюснутым от смеха (сколько уж лет она не смеялась!).— Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!.. — гудит зал.Кузьма высунул голову из суфлёрской будки и, широко разевая рот, подсказывает по складам, что нам говорить. Кажется, и глухой его понял бы. Уже и городничий — Карафолька подсказывает, и почтмейстер — Сашка Гузь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17