А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Могу, если хотите, доставить вам справку из школы, где учился мой сын. Там будет написано, что Огурцов Михаил учился на одни пятерки и четверки, проявил себя как активный общественник, что он уже в шестом классе стал членом редколлегии общешкольной стенгазеты и школьного радиоузла, что в своих фельетонах, а они имели большой успех – да, успех! – он невзирая на лица боролся за повышение успеваемости и укрепление дисциплины, что по поведению у него всегда были отличные отметки. Теперь, товарищи, когда он завел знакомство с такими субъектами вроде Тараскина, вроде пьянствующих Красилиных, вроде этой Закатовой, у которой, как видно, не все дома... он и пошел на поводу. Что ему остается делать, если кругом такая среда?! Так что именно улица! Улица! Улица! Вот так, дорогие товарищи!
– Мой сын, – медленно, но отчетливо сказал Григошвили, – никогда в жизни никого пэрвый нэ ударил. Нэ успел сюда приехать – подвэргся нападэнию.
Теперь поднялась Вера Семеновна Красилина. Она стояла, сцепив руки перед грудью, и оглядывалась с таким видом, словно вот-вот заплачет.
– Может быть, я нехорошо делаю, потому как мы с Нюрой меж собой говорили, а я, выходит, секрет выдаю. Но уж коли такие разговоры пошли, приходится нехорошо поступить. Значит, вот как мне Нюра сказала: "Мама, говорит, как же нам с Федькой не хулиганничать? Ведь тут у всех мода такая, чтобы безобразничать всяко! Чего ж нам перед ними лопухами-то быть!"
– А почему Федька столб взялся выдергивать? – вставил Красилин, когда его жена села. – Сам он, что ли, придумал? Нет, Закатова его на это подбила. Вот она где, улица-то!
– Тут на все лады склоняют имя нашей Оли, – сказал, подымаясь, Закатов. – Признаю, она способна порой на довольно эксцентричные выходки, но никогда она не была склонна к хулиганству, к нарушению общественного порядка. Прилично учится, любит книги, серьезную музыку. И... Откровенность за откровенность. Вы, товарищ Красилина, рассказали, как ваша дочь объяснила свое поведение, а я расскажу, что Ольга нам заявила: "Я, говорит, не хочу выглядеть белой вороной в глазах местной шпаны". Все! Как говорится, благодарю за внимание!
Закатов сел.
– Чудеса! – сказала Мария Даниловна.
– Да, уж действительно чудеса, – отозвался участковый. – Все кругом такие хорошие, а виновата какая-то улица. Вы мне объясните толком: где она у вас, эта улица, а где не улица? Вот теперь, наверно, и товарищ Водовозова скажет, что у нее сынок просто ангел с крылышками.
Евгения Дмитриевна вставать не стала. Она лишь подалась вперед, держась руками за колени.
– Я, Иван Спиридонович, нахваливать своего сына не буду. Я сознаю, что он у меня ребенок трудный, что ни день – то драка. Но я так вам скажу: я ехала сюда и мечтала: может, он в новом-то доме исправится под влиянием хороших детей. Но где ж ему тут исправиться, с кого пример брать? С уголовника Тараскина, что ли?
До сих пор Антонина Егоровна молчала. Всякий раз, когда упоминали имя ее внука, она хотела что-то сказать и всякий раз сдерживалась. Но теперь она не выдержала и повернулась всем корпусом к Водовозовой.
– Позвольте! А почему именно "уголовник" Тараскин?
– Да ведь ни за что т у д а не сажают, – медленно сказала Водовозова.
– Извините! Куда это т у д а?
– Известно куда: где ваш внук сидел.
Антонина Егоровна встала.
– Нич-чего, нич-чего не понимаю, – сказала она, странными глазами оглядывая присутствующих, и снова обратилась к Водовозовой: – Где мой внук сидел? Где?
Тут заговорил Григошвили. Заговорил миролюбиво, даже как-то дружелюбно, вроде бы желая успокоить Антонину Егоровну.
– Товарищ Тараскина! Нэ надо нэрвничать. И нэ надо обижаться. Каждый человэк в этом доме знает, что ваш внук привлэкался.
– За что привлекался? – еле выдавила Антонина Егоровна.
– За то, что дэвочку ножом колол, – по-прежнему дружелюбно и спокойно пояснил Григошвили.
У Антонины Егоровны было совершенно здоровое сердце. Никогда она не понимала людей, которые держат при себе валидол или нитроглицерин и при малейшем волнении кладут таблетку под язык. Но сейчас она подумала, что не мешало бы что-то такое принять, потому что у нее перехватило дыхание. Она приоткрывала рот, закрывала его, снова приоткрывала, но не могла выдавить ни слова. Когда же она вновь обрела дар речи, произошло следующее.
Никто из присутствующих не замечал, что Мария Даниловна уже несколько минут косится на дешевый канцелярский шкаф, стоявший слева от ее стола. Дело в том, что она перед собранием сама заперла этот шкаф, хотя и оставила ключ в замке. Теперь дверца его была приоткрыта и почему-то все время слегка колебалась, хотя сквозняка в комнате не было. В тот момент, когда Антонина Егоровна вновь собралась заговорить, Мария Даниловна вдруг вскочила, с грохотом отодвинула свой стул и, подойдя к шкафу, распахнула дверцу. Тем, кто сидел напротив шкафа, представилась такая картина: лишь на двух самых верхних полках его лежали и стояли папки с делами. Две самые нижние полки были вынуты, и в освободившемся пространстве сидела Матильда.
– Хороша-а-а! – протянула Мария Даниловна. – Ты что здесь делаешь?
– Ну... сижу... – буркнула Матильда, выбираясь из шкафа. Лицо ее было красное и блестело от пота.
– Ты зачем сюда забралась? – загремела уже в полный голос Мария Даниловна. – Зачем?
– Ну, интересно было послушать...
Мария Даниловна обратилась к собравшимся:
– Вот видите, граждане, что с моей сделали? И на нее повлияли! И из моей скоро законченная хулиганка получится.
Не дожидаясь, когда мать даст ей при всех хорошего шлепка, Матильда направилась к двери и на ходу проворчала довольно громко:
– А я виновата, что у меня безотцовщина?
Мария Даниловна уставилась ей вслед.
– Слыхали? Грамотная стала! Это после вашей лекции, Фаина Дормидонтовна. – Она вернулась к столу и села. – Продолжим, товарищи, а то мы скоро задохнемся тут.
Дальнейший ход собрания я изложу вкратце. Антонина Егоровна потребовала, чтобы Водовозова и Григошвили сказали, откуда у них такие ужасные сведения про Лешу. Тут выяснилось, что эти сведения имеются у всех, за исключением Марии Даниловны и участкового, но, откуда они получены, никто уже не мог точно припомнить, потому что о "преступлении" Тараскина им рассказывали и собственные дети, и взрослые соседи. Антонина Егоровна разволновалась еще сильней и пообещала в понедельник же получить справку о том, что Леша все эти годы проучился в одной и той же школе. Огурцов заметил, что некоторые ловкие люди могут какие угодно справки раздобыть. Тут вмешался участковый. Он сказал, что никакой справки не нужно, что Леша по своему возрасту не мог быть помещен в колонию, а из спецПТУ после покушения на жизнь человека так быстро не выпускают.
– Словом, ясно, товарищи, – закончил он, – тут чепуха какая-то, недоразумение. И не будем больше об этом говорить.
Все притихли, но Антонина Егоровна чувствовала: многие по-прежнему считают, что ее Леша – ребенок с преступными наклонностями. На ее счастье, никто из собравшихся не знал про историю с ножом, и ей не пришлось пережить еще одного удара.
Закончилось собрание, как почти всегда такие собрания заканчиваются. Взрослые пообещали серьезно поговорить с детьми, а Иван Спиридонович предупредил, что в случае продолжения хулиганских выходок ему придется прибегнуть к более серьезным мерам.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Идея забраться в шкаф пришла Матильде внезапно.
Перед собранием она заглянула к матери в контору, а та ей сказала:
– Посиди здесь. Я бумаги дома забыла. Если кто придет, скажи, что через пять минут буду.
Оставшись одна, Матильда увидела шкаф с торчащим в замке ключом. Еще не осознав, зачем она это делает, Матильда повернула ключ и открыла дверцу. Две нижних полки были совсем пустые. Вынуть их ничего не стоило, и тогда в шкафу можно было бы сидеть. А куда их спрятать? Очень просто: сунуть за шкаф. Конечно, все это грозило скандалом, а может быть, и поркой, но игра стоила свеч! Ведь, во-первых, очень интересно было услышать своими ушами, что говорят взрослые, а во-вторых, она покажет Тараскину, Закатовой и прочим, что может не только мяукать по подъездам, но способна и на более отчаянные поступки.
Матильда вынула и спрятала полки и села в шкафу. Затем, согнув указательный палец крючком, она зацепила им край дверцы и прикрыла ее. Вернулась Мария Даниловна, и Матильда услышала, как она подошла к открытому окну, громко позвала ее, потом пробормотала:
– Вот дрянная девчонка!
В это время пришла бабушка Тараскина, а вслед за ней Водовозова, и занятая разговором Мария Даниловна так и не заметила чуть приоткрытой дверцы шкафа.
Остальное вы знаете.
В тот день и накануне в семье Красилиных, Закатовых, Огурцовых и Водовозовых царила примерно одинаковая атмосфера. Узнав, что их вызывают на собеседование с участковым, взрослые, конечно, очень огорчились и рассердились и долго припоминали детям все их прегрешения, начиная с доисторических времен. Но хуже всех за эти два дня пришлось Леше. Если Красилиных, Олю, Мишу, Демьяна почти сутки пилили, то Антонина Егоровна прибегнула к другому педагогическому приему. Получив приглашение на завтрашнее собрание, она решила замолчать. Она не объявила, подобно Григошвили, что не будет разговаривать, – она замолчала без всякого предупреждения. Единственная фраза, которую она произнесла за всю вторую половину пятницы, звучала так: "Иди ужинать". За первую половину субботы она произнесла две фразы: "Завтрак готов" и "Обед на столе". Перед обедом в субботу Леша решил все-таки наладить отношения. Он вошел в комнату бабушки, которая читала в это время какую-то книгу, и сказал:
– Баба Тоня, ну что ты злишься, давай по-хорошему поговорим!
Баба Тоня сунула между страницами книги листок бумаги вместо закладки, закрыла книгу и молча вышла из комнаты.
Леша понимал, что после собрания настроение бабушки не улучшится, и решил, что хватит ему терпеть эту муку. За обедом он сказал как можно короче и суше:
– Еду к Витьке Воробьеву. Созвонился с ним (Витьки Воробьева в Москве в это время не было).
– Твое дело, – ответила Антонина Егоровна, отделяя вилкой ломтик от котлеты. Это была ее третья фраза, произнесенная за сегодняшний день.
Леша вышел во двор. Там под окном домоуправления стояли все его знакомые.
– Между прочим, Тараскин, можно послушать, что про нас будут говорить.
Тараскин продолжал шагать.
– Не интересуюсь. Мне заранее все известно.
– Ты куда идешь? – спросил Миша.
– Парня одного навестить.
Тараскин ушел. Скоро Мария Даниловна закрыла окно. Младшие ребята удалились в другой конец двора, а старшие стали прогуливаться перед этим окном. Долго они не могли услышать ровно ничего, но вдруг до них донеслось:
– Улица!
– Вот именно, улица!
После этого за двойными рамами то и дело слышались взволнованные голоса, но разобрать, что именно говорят, было невозможно. Ребятам надоело топтаться перед окном, они ушли на малышовую площадку и сели там на скамейку. Они болтали, рассказывали анекдоты, изо всех сил старались острить, но на душе у каждого было кисло. Каждый знал, что после собрания его ждет очень неприятный разговор со взрослыми, и каждого одолевала еще такая тревога: Оля, например, боялась, что ее дедушка не выдержит и объявит всем, что его внучка стала хулиганить, подлаживаясь под остальных, боясь показаться белой вороной. Примерно того же опасались Красилины и Огурцов.
А где-то на заднем плане в голове у каждого маячила тоскливая мысль: когда же, наконец, прекратится эта распроклятая хулиганская жизнь с необходимостью то и дело огорчать близких и строить из себя что-то такое, от чего сам себе противен?!
Прежде чем из домоуправления вышли взрослые, оттуда выскочила сияющая Матильда.
– Люди! Граждане! – закричала она на весь двор. – Вы знаете, где я сейчас сидела? В шкафу! В домоуправлении! И я все, все слышала!
Она не успела подойти к скамейке, где сидели старшие ребята, как туда же подбежали Демьян, Зураб, Русико и Сема с Шуриком.
– Что ты слышала? – спросил Зураб.
Матильда не спешила ответить на этот вопрос. Ведь куда интересней было поведать собравшимся о ее собственном удивительном приключении, и она начала долгий рассказ о своей отчаянной храбрости, о своем изумительном хитроумии, о своей находчивости.
Оказывается, мысль забраться в шкаф не явилась к ней внезапно, этот замысел возник у нее больше чем за сутки до собрания, после того, как она узнала, что таковое состоится. Оказывается, она не спала всю ночь, разрабатывая до мельчайших подробностей план своих действий, оказывается, ключ от шкафа не торчал в замке, а, наоборот, хранился у матери в очень секретном месте, откуда его нужно было похитить. Затем надо было еще похитить ключ от конторы домоуправления, пробраться туда поздним вечером, отпереть шкаф, потом вернуть оба ключа на место... А затем следовал рассказ о том, каким хитроумным способом Матильда заставила сегодня мать выйти из домоуправления, не заперев за собой дверь, чтобы дать дочке возможность забраться в шкаф.
– Ну а чего там говорили-то? Расскажи!
Матильда довольно долго молчала, переключаясь на другую тему. Но вот она сцепила руки перед грудью, закатила глаза и замотала головой.
– Боже, как вру-ут! – начала она тихо, затем повысила голос. – Боже ты мой, как врут! Такие все взрослые, такие солидные люди – и так врут! Я сидела в этом шкафу, и мне просто стыдно было за них.
– А чего они врут-то? – не вытерпел Федя.
– Ну, каждый выгораживает своего ребеночка. Мишин папа кричит: "Я вам документы предъявлю, что мой сыночек отличник-переотличник, общественник-разобщественник, только и знает, что за дисциплину борется и успеваемость повышает!.." А Олин дедушка говорит: "Наша Оля всегда была такая серьезная, все книжки читала да всякие симфонии слушала, но вот теперь эти Тараскины да Красилины ее испортили". – Матильда перевела дух и продолжала: – А Нюры и Феди мама, так она прямо настоящую истерику устроила: "Бедная моя Нюрочка! Она такая, такая нервная! Каждый день у меня на груди рыдает и говорит: "Мамочка! Что же нам теперь с Феденькой делать? Ведь это просто ужас, какие тут кругом бандиты!"
Старшие ребята слушали Матильду, внутренне съежившись. Они понимали, что Матильда переигрывает, копируя речи взрослых, но понимали также, что суть этих речей она передает правильно. Но ведь каждый объяснил родным, почему он так себя ведет, и объяснил под строгим секретом, а выходит, что эти родные его сегодня предали. Настроение у всех четверых круто изменилось. Теперь каждый был зол на своих близких и больше не мечтал о конце хулиганской жизни.
"Я деду Иге этого не прощу", – подумала Оля.
"Ну, мамка, – подумала Нюра, – мы с Федькой теперь назло чего-нибудь похуже учудим!"
Миша ничего хорошего не ждал от своего отца, но он был доволен, что Матильда начала свое выступление словами о том, как все взрослые ужасно врут.
– Мой предок врать умеет, – сказал он как можно равнодушней. – А что про Тараскина болтали?
– А про Тараскина все-все подтвердилось, – понизив голос, серьезно ответила Матильда. – Даже бабушка его ничего не отрицала.
Тут Матильде даже врать не пришлось: ведь она собственными ушами слышала, как Водовозова и Григошвили упомянули о темном прошлом Тараскина, а когда ее выгоняли из шкафа, Антонина Егоровна молчала, онемев от возмущения.
– А обо мне что говорили? – скромно спросил Демьян.
– О тебе? – равнодушно переспросила Матильда. – Ну, твоя мама говорила, что ты, в общем-то, нормальный хулиган, только Тараскин тебя еще больше портит.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Матильде хотелось рассказать что-нибудь похлеще о том, как говорили про Лешу. Она попыталась скоренько это придумать, но не успела. Из подъезда домоуправления стремительно вышла Антонина Егоровна, внезапно остановилась, окинула взглядом двор, посмотрела на ребят и, убедившись, что внука ее нет, так же стремительно удалилась в свой подъезд.
После нее вышел Огурцов-старший.
– Михаил, – сказал он, не останавливаясь. – Зайдешь ко мне для разговора.
Миша в ответ на это приглашение и ухом не повел.
Потом появилась Водовозова. Также не останавливаясь, она повернулась всем корпусом к ребятам и прокричала Демьяну:
– Ну, паразит! Вернется отец – он с тебя три шкуры сдерет!
Демьяна тоже не взволновало это серьезное предупреждение. К тому, что с него сдирают три шкуры, он давно привык.
Вышел Григошвили. Он прошагал по двору с невозмутимым лицом, даже не взглянув на притихших Русико и Зураба.
И наконец, появились остальные участники собрания: Клобукова, Закатов, супруги Красилины, участковый и управдом.
– Вон они, голубчики! – сказала Мария Даниловна. – Почти все тут.
Иван Спиридонович двинулся к противоположному корпусу, а остальные за ним.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21