А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Ей надо научиться обращаться с мужскими атрибутами, – глубокомысленно заметил он, – ибо я намерен обречь ее на крайнюю нищету, так что ей придется зарабатывать этим ремеслом на кусок хлеба.
Вслед за тем он велел ей облизывать влагалища проституток, потом сосать ему орган, а остальные били девочку по щекам при малейшем признаке отвращения.
– Очень хорошо, – сказал он наконец, – теперь пора перейти к радостям Гименея, а то мы слишком увлеклись соблазнами любви. – И бросив на Фонтанж испепеляющий взгляд, добавил: – Теперь можешь трястись в ожидании момента, когда я снова займусь тобой.
Лаис и Теодора окружили Фаона, одновременно и мужа Нуарсея и его сына, в мгновение ока вызвали у него достаточную эрекцию и подвели юношу к Нуарсею, который, наклонившись надо мной, выставил свой зад, и мои лесбиянки ввели туда копье его отпрыска. Я ласкала его снизу, а сам он облизывал анальное отверстие то одной, то другой шлюхи. Скоро сыновний орган, напоминавший член мула, привел Нуарсея в восторг; распутник принялся изображать стоны, всхлипы и ужимки невесты в момент дефлорации, чем вызвал небывалое оживление зрителей. Еще мгновение, и юноша извергнулся в отцовские потроха, с радостью принявшие его семя. Когда ритуальный акт завершился, жених опустился на колени и почтительно облобызал зад Нуарсея. После чего отошел в сторону, но возбужденный папаша жаждал продолжения, его ненасытный анус, казалось, вопил и требовал к себе внимания. Тогда Картуш и Дерю начали по очереди содомировать его, а в это время наш злодей целовал ягодицы Лаис и Теодоры, к которым, по его признанию, он с самого начала почувствовал особое расположение. Я по-прежнему лежала под ним и неустанно сосала ему фаллос.
– Теперь сыграем роль супруга, – объявил Нуарсей после того, как его головорезы совершили по два содомистских акта, – с женской обязанностью я, на мой взгляд, справился успешно.
К нему подвели Эфорба, младшего сына. Мне было доверено ввести таран в брешь, и за три мощных толчка с дефлорацией было покончено. Нуарсей выдернул из окровавленного отверстия свое несгибаемое орудие и потребовал подвести к нему Фонтанж.
– Жюльетта, – обратился он ко мне, – сделай одолжение, покусай куночку этой девчонки, пока я занимаюсь ее задницей. А чтобы ее боль была еще сильнее, вы, Картуш и Дерю, возьмите ее руки и ножом поковыряйте ноготки.
Все происходило в полном соответствии с его указаниями; Фонтанж, безмерно страдавшая Фонтанж, не могла понять, где боль была невыносимее: в изувеченных пальцах, в искусанном до крови влагалище или в прямой кишке, которую долбил чудовищный мужской орган. Мне же кажется, наибольший урон причинила ей содомия; ее вопли, рыдания и стоны достигли предела своих возможностей, и Нуарсей, чрезвычайно возбужденный всем этим, оказался на грани кризиса, поэтому благоразумно покинул пробитую брешь.
– Эй, Жюльетта! – заорал он. – Если бы ты только знала, какой чудный зад у этой сучки, как мне сладостны ее страдания. Я хотел бы, чтобы все демоны ада пришли мне на помощь, и каждый придумал свою неслыханную пытку.
Он перевернул жертву на спину; ее держали наши потаскухи, я раскрыла ее влагалище, и туда стремительно ворвался толстенный, твердый как железо член; в продолжение всего акта в ноздри несчастной совали горящую серу и рвали ей уши. Цветок невинности был сорван и растоптан, хлынула густая кровь, взбесившийся Нуарсей извлек свой окровавленный инструмент, схватил многохвостую плеть с раскаленными на огне наконечниками и начал жесточайшую флагелляцию. Его также пороли две проститутки, он осыпал поцелуями задницы моих лесбиянок, которые умудрились принять удобную для распутника позу, я сосала ему орган и щекотала пальцами анус.
– Признайтесь, ведь нам здесь тепло и уютно, – сказал он через несколько минут, – а вот жуткий холод за окном подал мне замечательную идею.
Мы вчетвером надели на себя теплые зимние вещи и вывели нагую Фонтанж за ворота. Перед замком был большой, облицованный мрамором бассейн, в ту пору покрытый льдом, на который вытолкнули девушку. Картуш и Дерю, держа в руках тяжелые кнуты и пороховые ракеты-шутихи, стали по разные стороны бассейна возле самого его края, мы с Нуарсеем расположились чуть поодаль, и я накрыла его член своей теплой ладонью. Девушку заставили кататься по льду: когда она приближалась к кромке, ее подгоняли кнутом, когда она удалялась, в нее бросали подожженные ракеты, и они с веселым треском разрывались у нее под ногами. Мы долго любовались захватывающим зрелищем, а бедняжка носилась по звенящему от мороза льду, смешно подпрыгивала, увертываясь от ракет, падала и снова вставала.
– Что такое?! – вскричал возмущенный Нуарсей, заметив, что совершая шестой круг, Фонтанж не претерпела никакого урона. – Что я вижу! Наша стерва блаженствует!
Но в следующее мгновение к вящему удовольствию злодея взрыв разнес в клочья одну из ее грудей, она споткнулась и упала, сломав руку.
– Ну вот, это уже лучше, – удовлетворенно пробурчал Нуарсей.
Фонтанж притащили обратно в замок в бессознательном состоянии, быстро привели в чувство и, чтобы подготовить к дальнейшему употреблению, перевязали раны.
Тем временем сцена была готова для новых оргий. Нуарсей захотел, чтобы меня ласкала моя маленькая Марианна, а сам начал покрывать мерзкими похотливыми поцелуями по-детски трогательные ягодицы ребенка.
– Эта штука обещает вырасти в превосходнейший зад, Жюльетта, – сказал он мне, – она уже сейчас очень сильно воспламеняет меня.
Хотя девочке было всего лишь семь лет, порочный Нуарсей слегка, как бы для пробы, поводил своим гигантским членом по очаровательной в своей наготе и беззащитности расщелинке, потом вдруг оставил Марианну и набросился на Эфорба; он вонзил в него свою шпагу по самый эфес и, задыхаясь от ярости, крикнул мне, чтобы я раздавила мальчику яички. Наверное, не существует на свете боли, какую испытал несчастный, но и это было еще не все: Нуарсей отошел в сторону и приказал помощникам выпороть сына. Один из них работал плетью, второй содомировал бесчувственное тело мальчика, я же – таково было желание отца, – взяла бритву и в один момент срезала по самый корень детские гениталии. Нуарсей во все глаза смотрел на эту операцию и впивался губами и зубами в ягодицы Теодоры.
– Настал твой черед сношаться, Жюльетта, – хрипло произнес он, когда закончилась очередная сцена.
Я пребывала в состоянии ужасного возбуждения, и все мое тело в тот момент жаждало только совокупления. Оба головореза зажали меня с двух сторон: один вломился в мое влагалище, второй пристроился в задней пещерке; Нуарсей переходил от одного к другому, по очереди содомировал их, а проститутки нещадно пороли его. Увидев, что мое продолжительное извержение подошло к концу, злодей указал палачам на Фонтанж и сказал:
– Делайте с ней, что хотите, лишь бы она страдала как можно сильнее, пока вы развлекаетесь с ней.
Разбойники за одну минуту с таким усердием обработали девочку, что она снова потеряла сознание.
– Погодите, – засуетился Нуарсей, – не могу же я упустить такой момент.
Пока он содомировал несчастную нашу жертву, я удивила его неожиданным всплеском жестокости: посредством скальпеля я ловко вырвала правый глаз своей подопечной. Этот чудовищный поступок переполнил чашу терпения Нуарсея, к тому же настолько сильной была болевая реакция Фонтанж, настолько судорожно сжались все ее мышцы, что развратник сбросил свое семя в самых недрах ее прямой кишки.
– Теперь пойдем со мной, моя драгоценная, – заявил он и потащил изувеченную девушку, которая едва держалась на ногах, в соседнюю комнату. Я последовала за ними.
– Смотри, – он ткнул пальцем в стол, на котором грудой лежали золотые монеты – пятьсот тысяч франков, принадлежавшие несчастной девушке, – смотри на свое приданое; мы оставили тебе один глаз, чтобы ты могла лицезреть это богатство, чтобы почувствовала себя еще несчастнее, ибо эти деньги не твои. Знай, стерва, что я мечтаю увидеть, как ты сдохнешь в нищете, я сделаю так, что ты никогда не сможешь пожаловаться на свою судьбу, после того, как мы отпустим тебя на свободу. Потрогай, – продолжал он, подталкивая ее к столу, – потрогай эти сверкающие кружочки, это золото, оно твое, но ты никогда его не получишь. Пощупай его, шлюха, я хочу, чтобы ты ощутила его в своих пальчиках; ну вот, а теперь эти бесполезные органы тебе больше не нужны, – С этими словами монстр положил обе руки на чурбаки для разделки мяса, крепко привязал их и совершил с ней третий, на сей раз последний, акт содомии, во время которого я большим топором отрубила ей кисти… Затем, не мешкая, остановила кровь и перевязала обрубки. После чего, продолжая содомию, монстр своими руками раскрыл жертве рот, заставил высунуть Язык, я ухватила его щипцами, вытащила еще больше и отрезала… Операция завершилась тем, что я выколола оставшийся глаз, и Нуарсея потряс чудовищной силы оргазм.
– Прекрасно, – с удовлетворением заметил он, извлекая свой орган, потом набросил на мелко дрожавшее тело накидку из грубой холстины и прибавил: – Теперь мы уверены, что она не сможет писать, будет слепа как крот и никогда никому не скажет ни единого слова.
Мы вывели ее за ворота и вытолкнули за ограду.
– Ступай, ищи себе пропитание, – сказал Нуарсей, на прощанье наградив ее пинком. – Мысль об участи, которая тебя ожидает, доставляет нам еще большее удовольствие, чем мы получили бы от твоего убийства; убирайся, стерва, броди по миру и обвиняй своих палачей, если сумеешь.
– Да, но ведь она сможет слышать вопросы любопытных, – заметила я, – уши-то у нее остались.
– В самом деле, – спохватился жестокий Нуарсей. – Тогда это надо исправить. – И он кончиком ножа проткнул оба ее уха.
Когда мы вернулись в зал, наш распутник обвел глазами присутствующих, и его взгляд задержался на девушках.
– А ну-ка, помогите мне, негодницы, я только что потерял много сил, надо восстановить их… Возбудите хорошенько этих содомитов, пусть они прочешут мне задницу. Я чувствую в себе неодолимую потребность творить зло.
Нуарсея взяли в кольцо, со всех сторон его окружили ягодицы и торчавшие члены, вся компания начала ласкать и возбуждать его всеми мыслимыми способами.
Когда его инструмент зашевелился, он громко крикнул:
– Послушай, Жюльетта, я хочу твою дочь.
И не оставив мне времени опомниться и ответить, негодяй бросился на девочку и с невероятной быстротой овладел ею. Моя бедная Марианна истошно закричала, и этот крик возвестил о том, какую ужасную боль она испытывает.
– Великие боги, что вы делаете, Нуарсей!
– Сношаю в задницу твою дочь. Это должно было случиться рано или поздно, не так ли? По-моему, лучше, если цветок невинности сорвет твой близкий друг, а не посторонний.
Безжалостно разворотив детские внутренности, он вытащил свой залитый кровью член, дрожавший от сдерживаемой ярости, и бросив убийственный взгляд на проституток, объявил о своем желании принести одну из них в жертву. Обреченная девушка, которую он выбрал, обняла его колени, напрасно пытаясь умилостивить злодея; ее привязали к верхушке раздвижной лестницы, Нуарсей опустился в кресло в двух метрах от нее и взял в руку свободный конец веревки. Теодора и Лаис, встав на колени, занялись его органом, яичками и седалищем; оба каннибала на его глазах совокуплялись со мной, вторую проститутку подвесили к столбу вниз головой, оставив дожидаться решения своей участи. Двадцать раз монстр дергал за веревку, двадцать раз жертва с грохотом падала на пол, каждый раз ее поднимали и водружали на место, и чудовищная забава не закончилась до тех пор, пока девушка не переломала себе ноги и не разбила череп. Ужасы еще сильнее подогрели распутника, и он распорядился завязать глаза висевшей проститутке, а каждый из нас должен был подходить к ней по очереди и терзать ее тело. Пытка, сказал он, прекратится только тогда, когда жертва сумеет угадать имя своего очередного мучителя; но она* скоро захлебнулась собственной кровью, так и не назвав правильно никого из тех, кто заставлял ее жестоко страдать. По моему совету обеих несчастных, в которых еще теплились последние искорки жизни, подвесили в трубе над камином, где они быстро обуглились, а может быть, еще раньше задохнулись от дыма. Нуарсей совершенно опьянел от похоти; он, как безумный, рыскал глазами по салону, в них я прочла смертный приговор всем пятерым, еще оставшимся в его распоряжении. Это были обе мои лесбиянки, моя дочь и два его сына. Все говорило за то, что со всеми ними будет покончено сразу, в один и тот же момент.
– О, великие боги злодейства! – возопил он. – Снимите с меня узду, дайте мне сотворить зло, достойное вас! Я не прошу у вас сил делать добро, но неужели вы не можете дать мне сверхчеловеческие способности к преступлениям? Эй вы, дикие небесные псы, дайте мне в руки вашу молнию, дайте мне ее хотя бы на один момент, и когда я уничтожу всех жителей этой поганой планеты, вы увидите, как вскипает ярость в моих чреслах, и вашим собственным огненным копьем поражу ваше мерзкое, подлое сердце.
Продолжая бормотать еще какие-то слова, уже совсем невразумительные, он набросился на своего сына Фаона, овладел им сзади, предоставив в распоряжение содомитов свое седалище, и приказал мне вырвать живое сердце из груди мальчика; я подала ему окровавленный трепещущий комочек плоти, он в один миг сожрал его, извергнулся и в следующий момент вонзил кинжал в грудь второго сына.
– Взгляни, Жюльетта, взгляни, мой ангел, что я сделал? Славная работа, не правда ли? Подтверди, что я достаточно запятнал себя кровью и ужасами.
– Я содрогаюсь, глядя на вас, Нуарсей, но я всегда с вами.
– Не думай, Жюльетта, что наша оргия закончена и что я выдохся.
Снова его блуждающий взор остановился на моей дочери, и я увидела, что эрекция его ужасна; он схватил Марианну, заломил ей руки, и его чудовищный инструмент ворвался в ее вагину.
– Бог ты мой, – заговорил он, захлебываясь словами, – я схожу с ума от этого крохотного существа; разрази меня гром, если это не так. Что ты собираешься с ней делать, Жюльетта? Ведь ты же не сентиментальная дура, ты не идиотка, чтобы испытывать чувства к этому презренному отродью, к этому порождению проклятого семени твоего мерзкого мужа, поэтому продай ее мне, Жюльетта, продай мне эту сучку, и мы оба совершим великий грех: ты продашь свое дитя, а я куплю его только для того, чтобы предать мучительной смерти. Да, Жюльетта, да, мы вместе убьем твою дочь. – В этот момент он вытащил свой фаллос, наполненный адской силой, жутко сверкавший в багровых отсветах пламени, которое бушевало в камине. – Посмотри, как эта мысль будоражит мои чувства. Только погоди, не отвечай ничего до тех пор, пока не примешь в себя парочку членов.
Во время совокупления никакое преступление не приводит человека в ужас, поэтому принимать решение всегда надлежит в те минуты, когда вы истекаете семенем. В мое тело вонзились два члена, меня сношали с обеих сторон, и во второй раз Нуарсей спросил, какую судьбу уготовила я своей дочери.
– Ах, подлая твоя душа! – закричала я, выбрасывая из себя порцию за порцией. – Твоя звезда коварства и вероломства восходит нам миром и затмевает все вокруг, все исчезает под твоими лучами, все, кроме жажды злодейства и бесстыдства… Делай с Марианной что хочешь, сукин ты сын, – сказала я и добавила на выдохе: – Она твоя.
Едва лишь были произнесены эти слова, он схватил бедную девочку своими преступными руками и швырнул ее, голенькую, в камин, где бесновалось жадное пламя; я подскочила, я тоже схватила кочергу, чтобы не дать несчастной выбраться из огня, чтобы затолкнуть подальше сотрясаемое конвульсиями тело; нас обоих ласкали мои девушки, потом содомировали его головорезы. Марианна поджарилась заживо, а мы с ним провели остаток ночи в объятиях друг друга, восхищаясь друг другом и перебирая в памяти все эпизоды и обстоятельства нашего злодеяния, которое было ужасным и все-таки, по нашему общему мнению, недостаточно жестоким.
– Теперь ответь мне на такой вопрос, – сказал Нуарсей, когда мы оба несколько успокоились, – может ли что-нибудь в мире сравниться с удовольствием, которое приносит преступление? Знаешь ли ты что-нибудь, что слаще духа злодейства?
– Нет, друг, мой, я не знаю ничего подобного.
– Так давай жить злодейством до конца дней, и пусть ничто на свете не свернет нас с этого пути. Не будем уподобляться несчастным, которые, снедаемые угрызениями совести, отчаянно барахтаются в поисках отступления, в равной мере подлого и неразумного, и бесполезного, ибо они нерешительны и трусливы в своих действиях, и на новом поприще они не будут удачливее и счастливее, чем в сфере зла, которое так опрометчиво отвергли. Счастье зависит от твердости духа, оно недоступно тому, кто всю свою жизнь шарахается из стороны в строну.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72