А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

После этого есть захотелось еще сильнее, и, чтобы убить время, я перебирал привезенные запасы, борясь с соблазном. Чтобы побороть соблазн, нужно переключаться на какие-то другие мысли, но в конце концов все равно продолжаешь думать о еде.
Перед глазами возникали видения обеденного стола далекого детства – тех добрых времен, когда я жил вместе со своей родной матерью. Котлеты, картошка с мясом, свинина в кисло-сладком соусе, соленые овощи… Мой приемный отец Сигэру любил простой вкус этих блюд и частенько наведывался с другого берега реки в дом, где жили мы с матерью. Благодаря отношениям, которые завязались за нашим столом, после смерти матери меня взяли в семью Токива. Другими словами, простое меню определило мою дальнейшую судьбу.
Затем в моей памяти всплыл ужин, который я ел тридцать лет назад в Бостоне. Напротив меня сидела Фудзико. Что же мы заказали? Суп-пюре из моллюсков, овощной террин, стейк с черным перцем, венский шницель. Мы выбрали по два блюда из четырех, предложенных шеф-поваром. Я не помню их вкуса, но это был лучший ужин в моей жизни. Если бы можно было вернуться в то время и начать все заново, Фудзико сейчас наверняка была бы со мной. Даже если бы мы и расстались, через несколько лет, вновь желая видеть друг друга, мы где-нибудь непременно…
Пять лет назад… Я лишился голоса. Больше не смог петь, как неземная женщина. Это случилось внезапно. С возрастом голос становился ниже, диапазон контртенора, который раньше давался мне легко и непринужденно, стал для меня недостижим, и я уже не мог петь свой излюбленный репертуар. Не знаю почему, но одновременно с голосом я потерял и мужскую силу. Совсем недавно благодаря голосу, недоступному для обычных людей, меня называли суперменом, но теперь я перестал быть даже обычным мужиком. Насмешка судьбы: вместе с женским голосом пропала мужская потенция. А я и не подозревал, что они взаимосвязаны.
Конечно, я пытался вернуть и то и другое. Уходить со сцены в сорок с небольшим слишком рано и для певца и для мужчины. Я готов был молиться на врача, который посвятил тридцать лет жизни лечению певцов. Он сказал, что всему виной полип, образовавшийся на связках. И добавил:
– Удивительно, как вам вообще с такими связками удавалось до сих пор вытягивать ноты верхнего регистра. Наверное, вы умело приспособились к особенностям вашего полипа, но всему есть предел. Удалить полип, вернуть связки в нормальное состояние и пройти курс реабилитации – другого выхода нет…
Я последовал его рекомендациям, лег на операцию, потом, после двухмесячного отдыха, начал вновь заниматься у мадам Попински, известнейшего преподавателя вокала. Но вернуть своему пению прежний блеск я не смог, высокие ноты превращались в шепот сорванного голоса. Начинать карьеру тенора было уже слишком поздно, и мне пришлось уйти со сцены.
Наверное, эта потеря сказалась и на нижней части моего тела.
Каждый день я со вздохом смотрел на свой увядший член. Не то чтобы он совсем атрофировался. Но он не вставал, даже если мне хотелось. Кое-что я чувствовал, но от этого мучился еще сильнее. Почему-то у моего увядшего пениса было такое же выражение, как и у моего лица, и у моей спины. Утрата раздавила его в буквальном смысле этого слова. Женщины видели мою печаль и сочувствовали мне. Одна подбадривала меня:
– Ты нравишься мне больше, чем те, кто самоуверенно выпячивает свои достоинства.
Другая, бережно накрыв рукой, подпитывала его энергией «ци».
Певец с голосом неземной женщины умер, умер и плейбой, которому завидовали мужики. Хотя как мужчина я отслужил свое, во мне не исчезли желания. Я хотел принести пользу людям, встретиться с любимой, вернуться к жене и дочери. От этого я не мог отказаться, даже простившись с сексуальными желаниями и жаждой славы. Более того, расставшись с тщеславием, я ощутил одиночество, меня искренне потянуло к людям. Значит, я все еще привязан к этому миру. Я завел двигатель своей одинокой души и приплыл на этот остров. Приплыл, так как, ощущая себя конченым человеком, почувствовал, что умру, если не сделаю что-нибудь для других, даже для тех, кому это не особенно нужно.
Я пришел навестить Костю на берег бурлящего озера. Он спал без задних ног, средь бела дня, как медвежонок в спячке. Я опустил ведро с водой в кипящее озеро и сварил суп из сушеной горбуши и квашеной капусты. Запах супа разбудил Костю. Он выглядел бодрее, чем я ожидал.
– Как дела? Проголодался, наверное? – спросил я, а Костя, глядя вдаль, сказал:
– Когда приходит утро, я могу вздохнуть свободно, а по ночам вокруг озера собираются толпы.
– И что они делают?
– Разговаривают со мной. У меня уже сил нет никаких с ними общаться. На рассвете они исчезают, и тогда я наконец-то могу заснуть.
– Ты молодец. Все трое суток был здесь?
– Днем я немного двигаюсь, а вечером и пошевелиться не могу. Тело на самом деле каменеет.
Я предложил ему супу. Костя съел только жидкость и застонал от удовольствия. У меня было точно такое же состояние. Ничего особенного на вкус, но пустой желудок впитывал горячую солоноватую жидкость с тем же блаженством, с каким иссохшая земля пустыни впитывает долгожданный дождь.
Вдруг Костя посмотрел на меня и спросил:
– Сколько дней голодал Христос?
Точно помню, сорок дней. И Иисус, и Будда, и Моисей – все святые мировых религий, выдержав сорокадневный пост, приближались к просветлению. Сначала святые занимались той же духовной практикой, что и шаманы. Наверное, во время поста они также встречались с духами мертвых. Я сказал об этом Косте, он отодвинул тарелку с супом и пробормотал:
– Три дня всего прошло.
– Не пытайся соперничать с Иисусом и Буддой. Погибнешь.
Костя послушно кивнул, но к супу больше не притронулся. Некоторое время мы молча слушали журчание воды в болоте. За эти три дня я научился воспринимать шум леса как музыку или стихи на непонятном языке. Молчание тоже перестало быть в тягость.
Пора оставить Костю одного, – подумал я, но он задумчиво окликнул меня по имени. Своими расфокусированными голубыми глазами он смотрел не на меня, а в даль, в пространство за моей спиной.
– Там стоит женщина в кимоно. Она держит что-то в руке. Кажется, это меч.
Я осторожно оглянулся.
За спиной не было ничего, кроме заснеженного кустарника.
Интересно, кого увидел Костя? Моего ангела-хранителя? Неужели Чио-Чио-сан?!
27
Четвертый день. В горячей заводи я сегодня не купался, просто посидел у теплой воды. Хотя небо было затянуто тучами, из-за которых все видится в черно-белом цвете, мне, должно быть под воздействием поста, чудились яркие краски и безоблачное небо. На мгновение в тумане, поднимающемся над поверхностью воды, я увидел женскую фигуру, повернувшуюся ко мне спиной. Кто бы это мог быть?
Ночью, когда огонь в очаге начинает угасать, мой сон становится более чутким. Тогда в хижине наступает оживление. Ее один за другим заполняют видения из моих снов. Моя старшая сестра Андзю в школьной форме приходит и говорит:
– Что вы тут делаете? Мальчишки – и играете в дочки-матери?
– Ничего подобного. Я тоже занимаюсь духовной практикой. Потому что у меня пиписка не стоит.
– Ну и что? Подумаешь – не стоит.
– Лучше скажи, Андзю, зачем ты сюда пришла?
– Я домой иду. Вместе с Фудзико. Позвать ее? Ты, наверное, хочешь с ней встретиться.
– Мне бы не хотелось, чтобы она увидела меня в таком жалком состоянии.
Пятый день. Приходит мой старший брат Мамору. Хлопчатобумажная пижама расстегнута, он энергично вытирает пот со лба носовым платком. Мамору рассержен.
– Я из-за тебя ласты склеил. Правда, если бы и остался жить, все равно ничего хорошего.
Я спрашиваю его, почему ему пришлось умереть, и Мамору отвечает:
– Потому что ты так и не смог от нее отказаться. Она обручилась с наследным принцем, а ты гонялся за ней. Вот все и пошло наперекосяк Если бы папаша не подобрал тебя с того берега и не притащил к нам, ты бы с ней никогда и не увиделся, а семья Токива не встретила бы свой ужасный конец. Это ты убил отца, приемыш.
– А разве я не ушел из дома Токива, чтобы не причинять семье неприятностей? Я и отца просил выгнать меня.
– Если тот, кого однажды записали в посемейную книгу дома Токива, совершит постыдный поступок, это станет позором для всех Токива.
– Я не совершал ничего дурного. Просто полюбил Фудзико.
– Хотя вокруг полно других баб было. А ты нарочно нарушил табу, принятое в Японии. Хотел швырнуть грязью в лицо тому, перед кем все японцы склоняют голову. Дорого же это обошлось. Ты-то еще легко отделался. Подумаешь, живешь в изгнании, потерял голос, стал импотентом. А отца хватил удар, и он ушел в мир иной, так и не приходя в себя. Андзю ослепла, меня довели до самоубийства, а мать не выдержала и умерла. Все из-за любви твоей. Духи императоров прокляли тебя. Ты виноват в том, что они наслали погибель на дом Токива.
Мне нечего было ответить. Мой брат Мамору склонился к огню. Оранжевый свет падал на его бледное одутловатое лицо, взгляд был полон ненависти. Вскоре лицо его перекосилось, исказилось – было непонятно, смеется он или рыдает.
– Почему ты покончил с собой? Ты не думал, что заставишь маму страдать? – спросил я его, и Мамору ответил дрожащим голосом, потирая лицо:
– Останься я жив, ей было бы хуже. Все пошло наперекосяк.
– Хорошо придумал. А ты когда-нибудь представлял себе, что чувствует мать самоубийцы? Я потерял голос, стал импотентом, но я живу, борясь с мыслями о самоубийстве. Что ты можешь знать обо мне? Что я живу, вконец отчаявшись? Что даже побывал бомжем? А знаешь, почему я не умер? Потому что не отказался от надежды увидеть Фудзико.
– Все когда-нибудь будут здесь. И ты, и женщина, которую ты любил. Вот тогда и повеселимся, договорились? Помнишь, как мы ходили подглядывать за Фудзико? Ты все время пялился в телевик фотоаппарата. Что ты сделал с теми фотками?
Не дожидаясь моего ответа, Мамору исчез вместе с рассветом.
Брат сам распорядился своей жизнью, ни о ком не подумав. Но напасти на дом Токива обрушились из-за меня. Причины смерти моего приемного отца Сигэру и слепоты Андзю действительно кроются во мне. Как и Нина, я проклят в любви. И еще не расплатился до конца. Мгновения, которые я провел с Фудзико, были так мимолетны, а время расплаты за них тянется невообразимо долго. Кто мог предполагать, что моя любовь к Фудзико, начавшаяся с детского увлечения ее образом, напоминавшим мне умершую мать, приведет к краху семьи Токива? Наверное, даже Мария Григорьевна не смогла бы предсказать такое развитие событий.
Мамору сказал, что я проклят духами императоров. Значит, я нарушил законы природы и пошел против воли небес? Получается, даже в стране мертвых со мной обращаются как с преступником?
Шестой день. Костя пришел в хижину. Он был очень бледен, губы потрескались, глаза ввалились, лицо осунулось. Он не говорил ни слова, дрожал и держался за живот. Я дал ему кипятка с сахаром и уложил на свою постель. Бормоча что-то по-русски, Костя уснул. От голода начинает сводить живот. Чтобы унять боль, нужно закинуть что-нибудь в желудок Я тоже попил кипятка с сахаром. Сразу стало тепло, острая боль в желудке прошла. Ночью было тяжелей, чем днем. Тьма и тишина ядом разливались по всему телу, усиливая боль и страдания. Костя мучился не только от физической боли, ему приходилось откликаться на голоса несметного числа умерших, и это изматывало его душевно. Не в силах справиться, он, наверное, пришел ко мне за помощью.
Пока я ходил за водой, Костя проснулся. Он, кажется, хотел что-то рассказать мне, но произнес только:
– Спасибо, – и вышел из хижины.
28
Седьмой день. На рассвете в мои сны пришла жена. То ли это был сон, то ли она на самом деле приходила ко мне в хижину и спала рядом со мной? Когда я проснулся, в хижине еще витал запах ее чистых волос, пальцы помнили ощущение чего-то мягкого и теплого. Будто в забытьи, я выскочил из хижины, зовя ее по имени. Вдохнув холодного воздуха, я пришел в себя. Если рассуждать трезво, каким образом моя жена могла оказаться в горах острова на краю земли? Иллюзия, не более того. Но эта иллюзия была гораздо реальнее, чем сон, она заставила работать все пять чувств. Я не только видел и слышал, я помнил запах и прикосновения. Такое впечатление, что между сном и реальностью есть еще одно, особое пространство и духи близких время от времени появляются в нем.
Жена глубоко вздыхала и смотрела на меня.
– С чего мне начать? Наверное, тебе тоже хочется о многом поговорить со мной.
– Даже слишком о многом. Оттого и вздыхаю.
– Я же говорил: найди себе другого.
– Вероятно, я так бы и сделала, если бы не твое письмо.
– Фумио, должно быть, выросла.
– Да, совсем взрослая стала – уже можно внуков ждать. Ты ее и не узнаешь, если увидишь. Я не спрашиваю тебя, где ты был и что делал. Даже если ты жил с другой. Пока ты выступал с концертами, я знала, что с тобой все в порядке. По крайней мере до две тысячи десятого года информацию о выступлениях контртенора Каору Ноды можно было найти в Интернете. Но потом не осталось даже этой возможности узнать, где ты и что с тобой.
– Я потерял все. Не только голос, который приводил тебя в трепет, но и мужскую силу. Я потратил два года, пытаясь вернуть и то и другое, но все впустую. Каору Ноды, которого ты знала, больше не существует.
– Ты помнишь, что я обещала, вступая в брак? Быть вместе с тобой и в болезни и в здравии. Даже если ты потерял голос, стал импотентом, ты все равно Каору Нода. Надеюсь, ты не намерен похоронить себя здесь?
– Этот остров прекрасно подходит для конченого мужика.
– Ты что, не собираешься возвращаться? Ты же написал в своем письме, что обязательно вернешься ко мне.
– Я хочу вернуться. Но пока я внутренне не готов к обычной повседневной жизни. Я потерял самого себя – того, кто жил с вами. Выбравшись из темной лесной чащи, я наверняка смогу к вам вернуться.
– И не думай умирать здесь. Я буду ухаживать за тобой, если ты заболеешь. Буду сидеть с тобой в твой предсмертный час. – С этими словами жена исчезла.
Во сне она была добра со мной. Гораздо добрее, чем я заслуживаю. Говорят, воды Куросио доносят свои трофеи и до Калифорнии, где должны быть мои жена и дочь. Может, следуя воле судьбы, моя душа уже вышла в воды залива Касатка и плывет по течению, которое несет меня в Америку?
Бросив петь, я падал все ниже и ниже. Делать мне стало нечего, я погрузился в депрессию и неделями не выходил из своей квартиры в Нью-Йорке. Я постоянно слушал записи своих концертов – свидетельства моей былой славы, пытался утопить в саке свою печаль по голосу неземной женщины, который больше никогда ко мне не вернется. Я завидовал даже нищим, которые пели на улицах. Я горстями принимал антидепрессанты, заставляющие меня терять чувство реальности. В таком состоянии я нес околесицу, покупал всякую ерунду, бранился с продавцами, а когда действие лекарств заканчивалось, падал, обессиленный, и спал по пятнадцать часов подряд.
По совету приятеля, который считал, что лучшее лечение – перемена климата, я отправился в Париж и на Гавайи. Но и в дальних краях я не мог справиться с переполняющей мою душу тоской. Отчаяние нельзя вылечить ни напускной веселостью, ни ослепительным солнцем, ни праздностью. Напротив, я нуждался в людях, которые испытывали ту же хандру, что и я. Больного скорее утешит сочувствие товарища по несчастью, чем ободрение здоровяка. Мне следовало отправиться на север, а не на южные острова. Вспомнив, что уже много лет я не посещал могилы своих настоящих родителей, мне захотелось после Гавайев ненадолго заехать в Японию. Может быть, сам того не сознавая, я искал поддержки у Андзю и Ино.
Побывав на могиле своих родных отца и матери, я пошел на кладбище, где покоились мои приемные родители. На участке, где хоронили членов семьи Токива, валялись пустые банки и бумажки. На воротах красной спрей-краской было намалевано: «Грязная свинья! Заткнись навсегда!» Увидел я и то, что не предназначалось для моих глаз. Сбоку от ворот лежал камень из черного мрамора с надписью: «Каору Токива». Спрей-краской были нарисованы почему-то свастика и звезда Давида, чуть ниже приписано: «Здесь лежит предатель». Сам того не ожидая, я посетил собственную могилу. Убедившись, что меня похоронили, я понял: в этой стране для меня – изгоя, отвергнутого миром живых, – больше нет места. Я стер надпись «Здесь лежит предатель» со своей могильной плиты. Единственное, что мог сделать в знак протеста.
Я добрался до милой моему сердцу Нэмуригаоки, но уехал оттуда, так и не повидавшись с Андзю. Если она установила тот могильный камень, значит, уже похоронила меня. А мертвецы не ходят в гости.
Я хотел сразу же покинуть Японию, но меня поджидала еще одна напасть. Пока я беспечно шагал по Акасаке, у меня украли бумажник со всеми наличными и кредитками, которые при мне были. Передо мной маячила перспектива сменить номер в отеле на ночлег под открытым небом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16