А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Никто из бойцов не подхватил песни: то ли оттого, что она была уж очень некстати, то ли просто потому, что у изнуренных походами людей не хватало для этого сил. Песня оборвалась. Сапер остановился, молча подошел к бронебойщику и опять же молча вскинул на свое плечо ствол длинного ружья.
-- Зачем? Я один как-нибудь донесу, -- хотел было отказаться от помощи маленький солдат.
Сапер не ответил. Он легко переставлял свои короткие ноги, словно бы и не замечая идущего сзади бронебойщика. Пройдя километров пять, сапер остановился передохнуть и наконец глухо сказал:
-- Чудак, чего кричал?.. Солдат обязан помогать своему товарищу. Понял?..
Поправил на себе шанцевый инструмент, пошел вперед. Он опять было затянул песню, но тут же оборвал ее -- на этот раз, должно быть, потому, что из-за хлопчатого облака вывалилась сначала всеми проклятая "рама"*, а за ней -- десять "Ю-87", или "музыкантов", как их называют фронтовики. Самолеты с нарастающим воем сирен один за другим пошли вниз, нацеливаясь на шедшую по пыльному грейдеру колонну.
*"Рамой" солдаты прозвали немецкий двухфюзеляжный самолет-корректировщик "Фокке-Вульф-189".
Сапер отбежал в сторону и упал в неглубокую яму. Сюда же прыгнул еще какой-то боец. Низким раскатистым громом прогрохотало несколько взрывов. Запыленные ноздри солдат обжег противный запах взрывчатки. Отдышавшись, сапер поднял голову и осмотрелся. Дым рассеялся, самолеты, взмывая вверх, не спеша заходили на второй круг.
-- А ты... чего лежишь? -- вдруг закричал он на маленького бронебойщика, только сейчас узнав его.-- Почему не стреляешь?..
-- Куда там?.. Разве их достанешь...-- бронебойщик не договорил, опаленный злобным взглядом сапера.
-- Кто ж, по-твоему, стрелять-то в них должен?.. А?.. И так вон куда допустили!.. До самой аж Волги!..-- хрипел сапер, вкладывая в эти слова всю свою выношенную и выстраданную солдатскую боль... И вдруг, схватив с земли бронебойку, он положил ее ствол на плечо солдата и стал целиться.-- Встань хорошенько, ну!..
Боец для устойчивости расставил ноги и уперся руками в бедра. Раскаленный ствол обжигал щеку солдата, но маленький бронебойщик терпел, вобрав голову в плечи. А сапер, присев на корточки, целился. Он выстрелил в первый самолет, но промахнулся. Бронебойщик чуть не упал, но все же поправил своего случайного напарника:
-- Упреждение бери, слышишь!..
Ружье при выстреле дергалось и больно ударяло по шее молодого красноармейца. Он тихо вскрикивал, но продолжал стоять. А сапер как бы весь сросся с ружьем, подводя его ствол под ревущую цель. Бегут короткие секунды. Набатом стучит в висках кровь. На суженные зрачки стремительно падают желтые крылья... увеличиваются, растут черные, тщательно выведенные кресты. Самолет мчится вниз, словно хищник на свою жертву,-- так падает ястреб на притаившуюся в траве куропатку... Темными каплями отделяются от него бомбы и косым свистящим дождем летят к земле. Самолет почти достиг земли и стал задирать нос кверху. Палец солдата плавно нажал на спуск. И... опять промах!.. Сапер, весь дрожа от ярости, бессильно опустился на дно ямы. А когда он снова посмотрел на небо, то увидел медленно уходящий бомбардировщик противника.
Сапер помутневшим взглядом уставился на маленького солдата.
-- Ну?..-- глухо выдавил он.
-- Что "ну"?.. Говорил -- бесполезно из бронебойки-то по нему!..
-- Стрелять в них надо из всего, что стреляет. Понял? -- все еще перекипая, заметил сапер, карабкаясь из ямы.
У дороги уже царило оживление.
-- Эй, товарищи! Подымайсь! Подкрепление пришло,-- прозвучал чей-то веселый голос.-- Моральный дух.
Причиной оживления была неожиданно появившаяся кухня. Бойцы уже толпились возле дышащего вкусным горячим паром котла и получали свои порции.
Подошли к кухне и сапер с молодым и оказавшимся очень заботливым бронебойщиком. Маленький боец прежде всего обежал вокруг котла, украдкой от повара наполнил водой флягу, затем подставил свой, не отличающийся особой чистотой котелок под поварской черпак.
-- На двоих да погуще. Вот для этого товарища,-- указал он на молчаливого и сурового своего спутника.-- Это он стрелял по самолету.
Повар, толстущий малый, ответил молчанием, однако котелок молодого красноармейца он наполнил жирным, напаристмм супом, в котором плавали большие куски мяса.
-- Спасибо, дорогой,-- поблагодарил бронебойщик повара и уселся рядом со своим новым другом у дороги, свесив ноги в кювет.-- Прочтем? -- обратился он к саперу.
-- Что это у тебя? -- спросил тот, заметив в руках бронебойщика небольшой лист.
-- "Дивизионка". Чтецом я в своей роте был,-- пояснил маленький солдат и выразительно, внятно, как диктант, прочел саперу последнюю сводку Совинформбюро. Вести с Юго-Восточного фронта были неутешительны, и бойцы долго молчали.-- Хочу к вам в саперы. Возьмете? -- спросил бронебойщик и выжидающе посмотрел в хмурое лицо молчаливого сапера.
Сапер не спеша прожевал мясо, смахнул с губ крошки и отрицательно покачал головой.
-- Нет.
-- Почему? -- удивился маленький боец.
-- Ну какой из тебя сапер? Если ты в свое ружье плохо веришь, то саперная лопата и вовсе придется тебе не по нраву.-- Солдат помолчал, посмотрел на обиженного красноармейца, и ему вдруг стало его жалко: -- А почему ты один?..
-- Взвод наш погиб на Дону,-- горько сообщил боец, и саперу показалось, что бронебойщик может расплакаться.
-- Ну, хорошо,-- сказал он,-- я поговорю с командиром... Зовут-то тебя как?
-- Василий. Вася Пчелинцев.
-- Ну, а я -- Уваров. Будем, значит, знакомы.
Сeнька внимательно выслушал рассказ Уварова.
-- Как только не встречаются люди на войне,-- сказал он с необычайной для него серьезностью.-- Ну и что ж, хороший из Пчелинцева сапер получился?
-- Очень даже хороший. А ты что, знал, что ли, его? -- вдруг спросил Уваров, заметив какое-то странное выражение лица Сеньки.
-- Встречались как-то...-- уклончиво проговорил Ванин.
Оба замолчали.
Тут же, на поляне, заботливый Пинчук проверял свои продовольственные запасы. На поясном ремне у него висела фляга. Подошедший Сенька не мог оторвать взгляда от этого грешного сосуда. Пинчук ему погрозил: не время, мол, об этом думать -- всему свой черед.
Подсел к Пинчуку и Уваров. Сапер все время присматривался к Петру Тарасовичу. Этот кряжистый полтавчанин с первых минут расположил к себе Уварова. Якову казалось, что Пинчук никогда не может сделать необдуманного шага. Нравилось ему и то, что Петр Тарасович все время покрикивал на отчаянного и легкомысленного, по понятиям Уварова, Сеньку. И Яков никак не мог уразуметь, почему не Пинчук их командир, а молчаливый и как будто даже робкий Шахаев, который, как думалось Уварову, словно боялся своих подчиненных. Вчера Яков даже сказал об этом шагавшему впереди него Пинчуку. Тот остановился, вскинул мохнатые брови.
-- Ты ще ничого нэ розумиеш, Уваров. Шахаев -- добрый командир, голова в него свитла. С ним не пропадешь. С ним, як и с Забаровым, мы ни разу не возвращались без "языка".
-- А с Марченко? -- спросил Уваров.-- С лейтенантом тоже без "языка" не возвращались?
-- Пид Сталинградом -- да. А зараз -- було дило...-- Пинчук немного смутился. Видимо, он решил, что так говорить о прославленном командире не полагается, и поспешил исправить положение: -- Но Марченко -- теж добрый командир. Храбрийший и вообще.
Тут он запнулся и умолк.
Уваров внимательно смотрел на большие руки Пинчука, заботливо укладывавшие в мешок продукты.
На другой стороне поляны появился Аким. Быстро подошел к Шахаеву, наклонился, о чем-то докладывал. Сенька нетерпеливо посматривал туда, но мешать им не решился: ему показалось, что Аким принес какие-то важные сведения.
Аким в тот день так и не отдохнул. Горячая мечта теребила его сердце. Родное село было отсюда совсем близко -- рукой подать. Хотя бы на часок попасть туда... Доложив Шахаеву о результатах разведки, он быстро направился к Сеньке. Решил рассказать ему все, пусть Сенька попросит командира -- и будь что будет!..
7
Когда солнце стало опускаться к горизонту, Шахаев объявил о конце привала. Принесенные Акимом сведения говорили о том, что оставаться здесь разведчики больше не могли,-- совсем близко располагались немецкие части, по всей вероятности резервные.
В полнеба стояло красное зарево, окрашивая макушки деревьев. Разведчики шли гуськом, осторожно ступая. Впереди -- Шахаев. За ним -- Пинчук, затем -Уваров, Ванин и замыкающим -- Аким. Запрокинув голову, он сказал:
-- Зари горит. Дождь будет.
Семен засмеялся:
-- Предсказатель новый объявился! Откуда тебе все известно?
-- А вот известно. Ведь как-никак учитель. И тебя, Семен, еще кое-чему могу поучить.
-- Чему это? -- белые брови Сеньки сдвинулись: он был явно озадачен.-Чему же все-таки ты можешь меня поучить, Аким? Уж не за "языками" ли ходить?
-- Зачем же за "языками". Этому ремеслу ты кое-как обучен. А вот математике, например, русскому языку, литературе... Мало ли чему?
-- Может, кое-что из этих наук я и подзабыл,-- чистосердечно признался Семен.-- Однако насчет дождя и прочее ты, Аким, подзагнул.
-- Поживем -- увидим.
Аким уже успел рассказать Сеньке о том, что его тревожило, и теперь на душе у него стало легче. Лицо приняло прежнее добродушное выражение, как всегда немножко рассеянное. Сенька обещал ему уговорить Шахаева на обратном пути отпустить Акима на несколько часов, а может, и на всю ночь,-- смотря по обстоятельствам -- в родное село к невесте.
Вскоре стало душно. Гонимые южными ветрами, низко поплыли темные тучи. Мокрыми ошмотьями к ногам прилипали прошлогодние дубовые листья. По веткам забарабанил редкий холодный дождь.
Аким ухмылялся.
-- Ну, что я говорил? -- толкал он Сеньку.
Но тот не сдавался.
-- Ворона -- дура, но и она может накаркать любую беду.
Дождь усилился.
Разведчики вышли к реке Вьюнка. Шахаев волновался, все время глядел по сторонам: в этом месте их должен был встретить человек.
Сквозь разрывы облаков выглянула луна -- начищенная, беззаботная -- и тут же снова спряталась за тучи. Надо было переправляться на противоположный берег. Посмотрели -- лодки не видать. Но тут случилось то, что на солдатском языке называется "подвезло": высокое дерево, стоявшее над самой водой, подмытое течением, повалилось, едва его толкнул Пинчук. Оно с треском упало вершиной на тот берег, образовав своеобразный мост.
Первым вызвался пройти Семен.
-- Только в случае чего матери сообщите,-- сказал он, улыбаясь.
Но улыбка получилась не Сенькина -- натянутая, пожалуй даже жалкая. Он с опаской поглядывал на черную, кипящую пучину и осторожно ступил на дерево.
От тяжести Сенькиного тела дерево опускалось все ниже и ниже, и, когда Ванин достиг середины, оно качнулось, выскользнув из-под ног разведчика. Семен попытался было ухватиться за ствол, но потерял равновесие и на глазах разведчиков исчез под водой.
Сенькин малахай поплыл вслед за обломанными ветками коварного дерева. Однако через несколько секунд появилась Сенькина голова. Отчаянно рассекая воду мелкими саженками, солдат поплыл к противоположному берегу и вскоре выбрался на сушу.
-- Беги в деревню! -- крикнул ему Шахаев.-- Крайняя хата отсюда, с гнездом аиста на старом дереве! Понял?
Сенька убежал. Увлеченные этим происшествием, разведчики не заметили, как из кустов вышел высокий седобородый старик. В руках он держал длинный шест с железным крючком на конце. Первым старика увидел Яков. Незаметно толкнул сержанта. Шахаев обернулся. Но Пинчук опередил его.
-- Здравствуй, диду! -- приветствовал он старика.
-- Доброго здоровьечка!
Вскинув кудельные брови, дед пристально смотрел на ребят: "Они или не они?"
-- Откуда, дедушка? -- спросил Шахаев и тоже подумал: "Он или не он?"
-- Из Климовки, откуда же мне быть,-- дед махнул рукой в сторону деревни, в которой только что скрылся Ванин.-- Бревна ловлю... двор у меня сожгли.
"Значит, он",-- подумал Шахаев, но пароль на всякий случай пока что не сообщал.
-- Кто же сжег, дидуся, а? -- спросил он старика.
Дед посмотрел на сержанта и, растерянно теребя бороду, ничего не ответил.
-- А вы кто будете? -- помолчав, спросил он, украдкой поглядывая на мешки за спинами ребят.
-- Рабочие мы, дедушка, домой пробираемся, в Харьков. Из Белгорода. Немцы нас отпустили. Говорят, красные наступать собираются.
Оттянув двумя пальцами мочку уха и склонив набок голову, накрытую заячьим, наполовину облезлым треухом, дед внимательно слушал. Потом вдруг поднял кверху большой нос, потянул им воздух и хитро засмеялся беззубым ртом.
-- Ой же и врать ты мастер, сынок! Не из Белгорода вы. Махорочка очень духмяная у вас, Аж за сердце щекочет. На версту чую ее запах, ить такой махорки, мил человек, при немцах-то мы, почитай, третий год не видим...-- И старик стал рассказывать не опасаясь: -- В прошлом годе скрывался у меня один лейтенант, молодой, вроде вот вас,-- дед указал на Уварова.-- Федором звали его. Подбили, вишь, его зенитчики немецкие. Ну, так вот он меня и угощал махоркой советского изделия... Ушел потом к своим. С той поры и не чуял я запаха махорочки нашей...
Растроганный Шахаев пожал большую бугроватую дедову руку и сообщил ему пароль.
-- У Алексея Ивановича были сегодня? -- спросил он старика.
-- А как же! Только от него...
Сквозь шум воды до разведчиков доносился низкий, словно бы придавленный чем-то тяжелым, гул.
-- Нечистый бы их забрал,--дед нахмурился.-- Это там... у моста... Танки ихние. День и ночь горгочут. И все туда, к вам, направляются... Огромадные, дьявол бы их забрал совсем... Ране таких не видно было... Широченные. "Тиграми", вишь, их назвал немец. Для устрашения небось...
Помолчали, прислушиваясь. Где-то в отдалении, в разных местах, ухнуло несколько глухих взрывов.
Дед оживился. Поднял голову, пощекотал седую бороду, хитро прижмурился.
-- Это наши! Ух, дают!..
-- Ну, ладно, дедушка, теперь расскажи, что сообщил Алексей Иванович,-попросил Шахаев.
-- Сведения он для вас передал, очень важные, говорит. Много, вишь, новых немецких частей появилось. Партизаны знают, где они располагаются. Все леса забиты германскими войсками... Вот возьми-ка, сынок,-- и дед передал сержанту аккуратно сложенный лист. Шахаев даже не заметил, откуда он извлек бумажку.-- Тут все как есть записано...
-- Благодарю, дедушка! -- взволнованно проговорил Шахаев.
Но дед невольно нахмурил брови.
-- Зачем меня благодарить? Общее дело делаем.
Шахаев спросил еще:
-- А в селе, в котором мост, много их?
-- Много, сынок. Сам-то я не был там. А партизаны сказывали, что много.
Пинчук угостил деда махоркой. Тот дрожащими руками свернул козью ножку.
-- Ну, а как насчет лодки, дедушка?
-- Лодка есть. Тут недалече припрятал. Пойдемте, сынки, за мной. Только под ноги глядите. Пней тут много.
Разведчики гуськом пошли за дедом, который в неровном, дробящемся свете снова выглянувшей луны казался великаном. Он шел быстро вдоль берега по чуть заметной тропинке. Солдаты едва поспевали за ним.
-- А немцы в вашей деревне не стоят? -- спросил деда осторожный Шахаев.
-- Нет. Один полк квартировал. Да на днях ушел. На передовую, сказывают, под Белгород. Все туда ж... Сейчас в деревне ни одного фашиста. Делать им, окаянным, у нас больше нечего. Скотину всю поели, хлеб вывезли в Германию. Теперь приезжают за другим товаром: девчат да парней ищут, в Германию увозят, как скот.
Аким побледнел...
Разведчики, перевезенные Силантием -- так звали деда,-- пригибаясь, по одному вошли в eго хату. Маленькая старушонка хлопотала возле Ванина. Переодетый в огромную дедову рубаху, Сенька выглядел очень смешно. Старуха постлала ему на теплой лежанке. Ванин пригрелся и быстрехонько заснул. Сначала он провалился куда-то, затем увидел свой дом и старшего брата Леньку. "Ты, Сеня, останешься дома ждать маму, а в магазин я один съезжу. Во дворе вон как холодно!" -- сказал Ленька. Но Сенька запротестовал: "Нет, я поеду с тобой. Я уже не маленький, мне семь лет!" Ленька уступает, и они едут по Советской улице. На проводах висит иней. Санки легко скользят по обкатанному снегу, а Ленька и Сенька -- две маленькие двуногие лошадки -бодро топают косолапыми ногами. Глаза Сеньки искрятся радостью, а Ленька серьезен, потому что ему девять лет. Все идет хорошо. Санки катятся, только поскрипывают полозья. Но вот начинает дуть и гудеть в проводах холодный, пронзительный ветер. Он забирается под Сенькину шубу, под малахай. Сенька ежится от холода, идти ему становится все тяжелей. Он не хочет больше везти санки. Ему хочется плакать. "Говорил же, оставайся. Не послушался, недотепа!" -- ворчит Ленька и пытается посадить брата на санки. "Не ся-а-а-ду!" -- Сенька воет протяжно и жалобно, как кутенок. Ленька снимает с себя шубу, укутывает в нее брата и силой сажает в санки. Сеньке тепло. Он даже начинает улыбаться сквозь слезы. "Сеня, вот мы и приехали!" -- громко и весело кричит Ленька, а Сенька кажет ему из-под шубы мокрый нос и неловко улыбается. Народу в "Крытом рынке" множество.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37