А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Убит председатель Комитета начальников штабов. Может, он и был сукин сын в личной жизни, но зато хороший солдат. А если это убийство - дело советских агентов, то я хочу знать об этом! - Он положил материалы на стол. - Кроме того, до тех пор, пока мы не узнаем все, не произойдет никакой конфронтации. Разумеется, Джим, делу будет придана абсолютная секретность.
- Само собой, - заметил директор ЦРУ. В этот момент раздался резкий стук в дверь, и в Овальный кабинет, не дожидаясь разрешения, вошел старик - помощник президента по официальным связям.
- Господин президент, красный телефон! На линии премьер-министр Союза. Мы проверили связь.
- Благодарю вас. - Президент протянул руку к аппарату, толстый кабель которого находился за креслом. - Господин премьер? Президент США слушает.
Слова русского звучали отрывисто и резко. В первой же паузе пошел синхронный перевод. И, как полагалось, когда смолк голос переводчика с русской стороны, личный переводчик президента сказал всего лишь:
- Передано верно, господин президент.
Советский премьер начал так:
- Я глубоко сожалею о гибели... убийстве генерала Энтони Блэкборна. Он был прекрасным солдатом, который испытывал отвращение к войне, так же как вы и я. Его уважали здесь у нас, ценили его авторитет и понимание глобальных проблем, благотворное влияние на наших военных руководителей. Нам будет очень не хватать его.
- Благодарю вас, господин премьер. Мы также скорбим по случаю его смерти, по случаю этого убийства. И оказались перед лицом загадки...
- Вот почему я связался с вами, господин президент. Вы должны быть уверены, что убийство генерала Блэкборна никогда не входило в планы ни одного из ответственных лиц руководства нашей страны. Всякие предположения на этот счет следует отмести. Я полагаю, я ясно высказался.
- Более чем ясно, господин премьер, еще раз благодарю вас. Но, если я правильно вас понял, вы намекаете на возможные действия со стороны незначительных фигур вашего руководства?
- Они ничуть не более незначительны, чем те из молодцов конгресса, которые собирались бомбить Украину. Таковые, я надеюсь, не в счет, как это и полагается.
- В таком случае, господин премьер, я не совсем уверен, что правильно уловил смысл вашей последней фразы.
- Я попытаюсь говорить яснее. Ваше ЦРУ отработало три имени, полагая, что эти лица были задействованы в акции убийства генерала Блэкборна. Так вот, они не причастны, господин президент, даю вам слово. Это разумные люди, находящиеся под абсолютным контролем их руководства. В частности, один из них - Жуковский - уже неделю как отправлен в больницу. Другой, по фамилии Крылович, одиннадцать последних месяцев пребывает на маньчжурской границе. А многоуважаемый Талейников в соответствии с определенными намерениями и целями отозван и в настоящее время находится в Москве.
Президент молчал, уставившись на директора ЦРУ.
- Благодарю вас за пояснения, господин премьер, восхищен точностью имеющейся у вас информации.
Я сознаю, что вам непросто было сделать этот звонок. Ваша служба безопасности достойна всяческих похвал.
- Так же как и ваша, господин президент. В наши дни становится все меньше тайн, кое-кто полагает, что это к лучшему. Я взвесил все обстоятельства и вынужден был связаться с вами. Мы не имеем никакого отношения к этой акции, господин президент.
- Я верю вам. Интересно, кто бы это мог быть?
- Я озабочен тем же. Надеюсь, мы оба получим ответ на этот вопрос.
Глава 2
- Дмитрий Юревич! - Миловидная женщина с подносом в руках приблизилась к кровати. - Сегодня первое утро твоего отпуска, всюду полно снега, но солнце пожирает его, и прежде чем похмелье выветрится у тебя из головы, леса вновь зазеленеют. - Голос ее был приветлив.
Мужчина зарылся лицом в подушку, но через некоторое время повернулся и открыл глаза, жмурясь от яркого солнечного света, заливавшего комнату. За большим дачным окном ветви деревьев гнулись под тяжестью снежных покрывал.
Юревич улыбнулся жене и ощупал свой подбородок, заросший седой щетиной.
- Похоже, я чуть не сгорел вчера, - сказал он.
- Ты бы и сгорел. К счастью, наш сын унаследовал мой крестьянский инстинкт быстрого реагирования. Он заметил огонь и, не теряя времени на размышления, вытащил у тебя сигарету.
- Я помню, как он подскочил ко мне...
- Именно. - Жена присела на край кровати и дотронулась до его лба. - Жив, казак, и атаманом будешь!
- Дай сигарету.
- Дам, но сначала ты должен выпить сок. Ты - очень важная персона: у нас буфет забит соками. Наш лейтенант уверяет, что это для того, чтобы заливать сигареты, которыми ты подпаливаешь свою бороду.
- Менталитет военного неисправим. Мы, ученые, знаем, что сок существует для того, чтобы смешивать его с водкой. - И Дмитрий Юревич опять улыбнулся, ничем не озабоченный. - А сигаретку, любовь моя? Я даже позволю тебе прикурить ее для меня.
- Ты несносен. - Она взяла пачку сигарет со столика, вытащила одну и подала супругу. - Будь осторожен, не выдыхай, когда я поднесу спичку, не то мы оба взлетим на воздух, и меня погребут без почестей как убийцу выдающегося советского физика-ядерщика.
- Зато после меня останется моя работа. Дай мне пока насладиться куревом. - И он затянулся, когда жена поднесла спичку. - Наш сын в порядке?
- Он с утра занят смазкой охотничьих ружей. С ним все хорошо. Его гости должны приехать примерно через час. Охота начнется около двенадцати.
Юревич уселся на подушку:
- О Господи, а я и забыл об этом! Мне действительно надо идти с ними?
- Вы с сыном в одной команде. Ты что, не помнишь, как сообщил всем за обедом, что отец и сын завоюют командный приз?
Юревич поморщился.
- Это я сказал умышленно. Все эти годы, что я корпел в лабораториях, он взрослел за моей спиной, без меня.
Жена улыбнулась.
- Тебе неплохо подышать свежим воздухом. Давай, кончай курить, завтракай, одевайся.
- Сказать тебе кое-что? - Юревич взял руку жены в свою. - Я только начинаю осознавать, что у меня отпуск. Я уж и не помню, когда это было.
- А я сомневаюсь, было ли вообще. У тебя самая ужасная работа!
Юревич пожал плечами.
- Очень мило со стороны командования наградить нашего сына отпуском.
- Это он попросил увольнение. Он хотел побыть с тобой.
- И с его стороны очень мило. Я люблю его, но мало знаю.
- Все говорят, что он хороший офицер, ты можешь гордиться им, милый.
- А я и горжусь, моя женушка. Но не знаю, как это выразить, дать ему почувствовать. У нас так мало общего. Вчера водка отчасти облегчила эту задачу.
- Да ведь вы не виделись почти два года.
- Все знают, я работал...
- Да, ты у меня ученый. - Она стиснула руку мужа. - Но не сегодня. И не в последующие три недели. Никаких лабораторий, писаний на доске, полночных заседаний, совещаний с молодыми, жадными до знаний профессорами и студентами, так стремящимися сообщить всем и каждому, что они работают со знаменитым Юревичем. - Она вытащила сигарету из его рта и погасила. - Давай, ешь и собирайся. Зимняя охота пойдет тебе на пользу.
- Моя дорогая, это может иметь смертельный исход для меня. Вот уже двадцать лет, как я не стрелял из винтовки.
* * *
Лейтенант Николай Юревич пробирался по глубокому снегу к старой постройке, служившей когда-то конюшней. Он обернулся и взглянул на большой трехэтажный дом, который в ярких лучах утреннего солнца напоминал алебастровый дворец в чаще заснеженного фарфорового леса. Он был словно хрупкое видение давно забытых времен, которые никогда не вернутся.
В Москве много говорили о его отце. Всем хотелось как можно больше знать об этом блистательном темпераментном человеке, чье имя пугало лидеров Запада. Говорили, что Юревич вывел формулу для создания многих видов тактического ядерного оружия, что, если оставить его на складе вооружений с приданной лабораторией, он сумеет смоделировать бомбу, которая сотрет с лица земли и Лондон, и Вашингтон, и значительную часть Пекина.
Таков был великий Юревич, не подлежащий критике и дисциплинарным воздействиям, невзирая на его иногда экстравагантные высказывания и поступки. Впрочем, в вопросе преданности государственным интересам он был более чем лоялен. Он рос пятым ребенком в семье обнищавших крестьян из Коврова. И если бы не государство, которое дало ему все, он ходил бы сейчас за плугом, обрабатывая землю какого-нибудь помещика. Он был коммунистом до мозга костей, хотя, как и все талантливые люди, не питал пристрастия к административной деятельности. Он всегда оставался вне чьего-либо влияния, и никто никогда не упрекал его в этом.
Вот почему многие хотели бы познакомиться с ним. Николай подозревал даже, что сам факт знакомства с великим Юревичем делал людей неуязвимыми, словно эффект неприкосновенности его отца распространялся и на них.
Николай понимал, что для приезжающих сегодня людей как раз представляется такой шанс, и испытывал чувство некоторой неловкости. "Гости", которые сейчас, наверное, уже подъезжали к даче его отца, фактически напросились сами. Один из них был командиром вильнюсской части, где служил Николай, а другого он вообще не знал. По словам Дригорина, это был один из его московских друзей, и - как выразился сам командир - его столичный приятель в будущем мог оказать молодому лейтенанту неоценимую услугу в получении соответствующего направления на службу. Николай не придавал значения таким вещам. Во-первых, он был сам по себе личностью, а во-вторых, был сыном своего отца. Он сам построит свою жизнь. Это казалось ему очень важным. Но он никак не мог отказать своему командиру, ибо если кто и нуждался в "неприкосновенности", так это его начальник - полковник Янек Дригорин. Дригорин имел неосторожность высказываться против коррупции среди высшего офицерского руководства, говоря о резиденциях для отдыха на побережье Черного моря, на содержание которых шли незаконно присвоенные суммы, о складах магазинов, забитых контрабандными дефицитными товарами, о женщинах, которых вопреки всем правилам доставляли на военных самолетах в расположения частей для развлечений.
В Москве его "сократили" и направили служить в Вильнюс, чтобы сгнил на периферии, среди посредственности. И в то время, как Николай, лейтенант в возрасте двадцати одного года, выполнял майорские обязанности, оставаясь в младшем офицерском звании, Дригорин, будучи талантливым военным в старшем офицерском звании, оказался в младшем составе командования, преданный забвению.
Тем не менее полковник был прекрасным человеком. Николай даже не знал, найдется ли второй такой.
Он добрался до конюшни и открыл дверь, которая вела в помещение с проходом посередине и стойлами по обеим сторонам. Петли были смазаны, и старая дверь распахнулась без скрипа. Он шел вдоль безупречно сохранившихся перегородок, за которыми некогда содержались лучшие племенные рысаки, и пытался представить себе, какой она была, та Россия. Он почти слышал ржание рысаков с бешеными глазами, нетерпеливый топот копыт, фырканье гунтеров, рвущихся из стойл в поля.
Да, хорошая была жизнь в той России, если, конечно, ты не ходил за плугом. Он дошел до конца прохода, там была еще одна дверь. Николай вышел на снежный простор. Что-то вдалеке привлекло его внимание, что-то постороннее, совершенно лишнее на чистом снегу. Следы! Их ниточка вилась от амбара к кромке леса. Похоже, человеческие. Откуда бы? Двое помощников, присланные из Москвы для организации дачного быта, еще не покидали главное строение дачи. Егеря же были у себя в сторожке у дороги.
С утра ведь потеплело, подумал Николай, и снежный покров изменился: солнце, должно быть, кое-где проело наст, да и глаза слепит - возможен обман зрения. Это наверняка след зверя. И он улыбнулся при мысли о том, что какая-то зверюшка пробиралась сюда в поисках зерна или соломы, инстинктом ведомая к прежним конюшням и амбару. Да, Россия изменилась, но лесное зверье все такое же.
Николай взглянул на часы: пора было возвращаться. Гости, наверное, вот-вот прибудут.
Все шло как нельзя лучше. Николай едва мог надеяться на такую удачу. Обстановка была непринужденной в значительной мере благодаря его отцу и гостям. Поначалу полковник Дригорин держался в соответствии со своим положением, памятуя о субординации. А Дмитрий Юревич, напротив, вел себя как и положено отцу, принимающему командира своего сына, заботящемуся лишь о будущем своего отпрыска. Было забавно наблюдать за ним - он был так прост и доступен. Водку подавали с соками и кофе, и Николай зорко следил за дымящимися сигаретами.
На удивление приятным человеком оказался и друг полковника - москвич Брунов, крупный партийный функционер из военно-промышленного комплекса. И у отца нашлись не только общие с ним приятели, но вскоре выяснилось, что оба разделяют одни и те же взгляды на московскую бюрократию - административных чиновников, окружавших их общих знакомых. Они едва сдерживали смех, стараясь превзойти друг друга в остроумных замечаниях насчет "этих чекистов-руководителей" и "экономистов", не способных удержать и рубля в кармане.
- Мы - вредные элементы, Брунов! - рычал отец, и его глаза искрились смехом.
- Абсолютно верно, - соглашался московский гость, - и как жаль, что мы так точны в оценках.
- Будьте осторожны, мы среди военных. Они доложат о нас...
- В таком случае я отказываюсь работать на них, а вы сделаете бомбу обратного действия! На мгновение смех Юревича оборвался.
- Я бы хотел, чтобы это не понадобилось.
- А я - чтобы не потребовались такие грандиозные увольнения.
- Ну и довольно, - сказал Юревич. - Егеря уверяют, что охота у нас здесь великолепна. Мой сын обещал следить за мной, а я в свою очередь обещаю подстрелить самого крупного зверя. Пошли! Все, что необходимо, вам предоставят: обувь, теплую одежду... водку.
- Но не во время стрельбы, папа.
- Слава Богу, вы хоть чему-то научили его, - улыбнулся Юревич полковнику. - Я хочу, чтобы вы остались на сегодня. Ну и на ночь, разумеется. Москва щедра и изобильна: у нас есть и свежее мясо на ростбифы, и свежие овощи Бог знает откуда... из ленинских запасников, с баз вождей.
- И фляжки с водкой, я полагаю.
- Не фляги, каски! Я вижу это по твоим глазам, сын. Мы оба сегодня в праздничном увольнении. Вы остаетесь!
- Я точно остаюсь, - сдался гость из Москвы.
* * *
Выстрелы разорвали лесную тишину, резко отдались в ушах. Крики вспугнутых птиц и шум хлопающих крыльев сопровождали стрельбу. Николай слышал и возбужденные голоса вдалеке, но разобрать слова было невозможно.
- Ах ты, старый негодник! - Он обернулся к отцу, бросил взгляд на оружие в его руках. - У тебя предохранитель спущен. Что это?
- Мне показалось, я услышал шорох. Я хотел быть наготове.
- Я, конечно, очень уважаю тебя, папа, но поставь на предохранитель и жди, пока у тебя в поле зрения что-то не появится. Одного шороха мало.
- Я тоже уважаю тебя, мой мальчик, но тогда придется делать много дел сразу. - Юревич заметил тревогу в глазах сына. - А вообще-то, ты, пожалуй, прав. Я споткнусь, упаду, и произойдет взрыв. Я знаю, так бывает. Поэтому повинуюсь.
- Благодарю, - ответил сын и резко обернулся. Отец был прав: сзади послышался какой-то звук. То ли сучок треснул, то ли ветка хрустнула. Он спустил предохранитель.
- Что это? - заволновался Юревич.
- Ш-ш, - прошептал сын, всматриваясь в просвет между мохнатыми заснеженными деревьями, но, ничего не заметив, вернул предохранитель в исходное положение.
- Ты тоже слышал, да? Значит, это не только мой стареющий слух. - Взгляд Юревича загорелся.
- Мы услышали бы свист, выйди они на зверя. - Он опустил ружье.
- Это грубое нарушение, - сказал Юревич, притворившись рассерженным. - Егеря клялись, что будут гнать зверя в этом секторе леса, у озера, но там ничего нет. Вот почему я уверен, что они пошли в ту сторону, откуда доносится шум.
- Снег тяжелый в этом году, - предположил сын, - возможно, ветки гнутся и ломаются под его тяжестью. Это мы и услышали.
- Пусть так, но свиста-то так и не было. Они не вышли на тропу, черт побери! - сказал Юревич. Раздались еще три отдаленных выстрела.
- Возможно, они что-то заметили, - заговорил Николай. - Сейчас мы услышим свист.
И они услышали. Но не свист. А панический крик, долгий и отчетливый. За ним последовал еще один, более истеричный, стоявший в воздухе до тех пор, пока эхо многократно не усилило его, раскатившись по всему лесу.
- Бог мой, что там случилось? - Юревич схватил сына за руку.
- Не понимаю...
Его ответ прервал новый вопль, пронзительный и ужасный, слов не было, только боль и ужас.
- Оставайся здесь, - крикнул сын. - Я иду к ним.
- Я следом. Торопись, только будь осторожен. Николай бросился по снегу на крики. Они заполнили лес, но стали менее пронзительны: кричавший терял силы. Николай прикладом расчищал дорогу, несся, ломая ветки, сбивая снег, вздымая вокруг снежные вихри. Ноги ломило, холодный воздух обжигал легкие, глаза застилали выступившие от напряжения слезы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9